Глава 1. Станция Тайга-Сортировочная
Мы с Алёй дружим тридцать лет — с тех пор, как она отдала мне половину своей карамели на первомайской демонстрации, а я ей — место у окна в классе. Так и повелось: у неё — смелость, у меня — рассудительность, а всё остальное — пополам.
Коробку мы нашли на чердаке, когда разбирали бабушкин дом перед продажей. Я взяла на работе отпуск за свой счёт, Аля прилетела из города на три дня: у неё там планёрка, кот и ипотека. Обычный чердак: лыжи без креплений, сундук с журналом «Крокодил», бельевая сушка. И вдруг — коробка. Тяжёлая, деревянная, буквы вырезаны криво, по-старинному: «Сибириум».
Дом собирались продавать ещё с весны — с бабушкиных похорон. И было у меня одно опасение, которое я не говорила Алё вслух, а оно, как оказалось много позже, было и у неё: вся наша дружба — тридцать лет — умещалась в этот дом. В печку, в чердак, в скрипучую лестницу. Продадим его — и что нам останется делать вместе, кроме как вспоминать?
— Настолка, что ли? — Аля поддела крышку ногтем. — Смотри, кубики. И поле какое-то... поле без полей.
Я хотела сказать «не трогай, мало ли», но она уже бросила кубик — просто так, на пыльный пол. И кубик не покатился, а встал на ребро, как вкопанный. В ушах зазвенело, будто где-то далеко, за тридевять земель, тронулись с места вагоны.
Свет на чердаке не погас — он сдал, посерел, скис, как вчерашний чай. Пыль поплыла и загустела туманом, а когда туман осел по колено, ни лыж, ни сундука уже не было. Под ногами скрипнуло — уже не половицы: шпалы. Мы стояли на платформе, и из нашего мира при нас осталась только коробка: Аля прижимала её к груди.
Вдоль путей вместо фонарей висели тыквы. Настоящие — круглые, с прорезанными глазами, и в каждой тлел огонёк, тёплый и живой. От них пахло парёной тыквой и осенним пирогом — самый уютный запах, какой бывает на незнакомых станциях.
Поезд стоял у платформы — тёмный, тяжёлый, лишь окна светились. Из ближнего вагона выглядывала женщина: высокая, тонкая, в платке, повязанном по-старинному, на самых бровях. Лица почти не видно — только глаза, внимательные и совсем не злые. На руках она качала выдолбленную тыкву с тлеющими углями, как люльку. Угольки вздыхали в такт её шагам, и тени от тыквенных фонарей ходили по платформе кругами.
— Полуночница, — шёпотом сказала Аля. — Бабушка про такую рассказывала: качает тыкву с углями — не то ночь, не то кого-то, кто уснуть не может. Кто с ней в вагон сядет, тот в чужую ночь уедет.
Я сжала её локоть. Мне хотелось домой, к телефону, к тёплому свету. Но ещё больше — туда, куда идёт этот поезд: дома такое с нами точно не случится, а здесь — вот оно, случилось.