Зал был переполнен. Париж, Сорбонна, вечер вручения премии — той самой, о которой он мечтал ещё мальчишкой, когда писал первые, неуклюжие, восторженные стихи о солнце и любви. Теперь он не писал о солнце. Теперь он писал о том, что видел во сне. О чём не говорил вслух. О чём молчал даже с самим собой — до тех пор, пока перо не касалось бумаги.
Он стоял на сцене, залитый жёлтым, тёплым, человеческим светом. В руках — потрёпанная папка. В папке — та самая поэма. Его шедевр. Ради неё — все эти годы. Ради неё — премия, слава, признание. Зал затих. Тысяча лиц. Друзья, коллеги, критики, поклонники. Люди, которые пришли смотреть на него.
Учитель ораторского искусства советовал: прежде чем начать говорить перед большой аудиторией, выбери одного произвольного зрителя и рассказывай всё ему. Он выбрал в центре первого ряда полнеющего брюнета с остренькой бородкой и начал читать.
В зале приглушили свет, а на него, наоборот, направили два ярких софита. Он уже плохо различал человека в выбранном им кресле, но это было неважно, второстепенно: он поймал волну и теперь рассказывал этому человеку всё то, что пронёс через эти годы творческих взлётов и разочарований.
Голос был ровен, спокоен. Он знал каждое слово наизусть, но всё равно смотрел в лист — так было легче. Легче чувствовать за своей спиной эти бумажные крылья, хотя сейчас они были для него крепче титановой стали.
Всё шло очень хорошо, прямо замечательно, как вдруг направленные на него софиты, лопнув, перегорели один за другим. Тут же включили общий свет, а за сценой забегали какие-то невидимые люди, поминая на французском всех святых.
Оторвав взгляд от листа, он поднял голову. И увидел.
Кресло. В первом ряду, в центре. Пустое. Для всех. Просто место, которое покинул зритель. Просто пустое кресло. Ничего особенного, может добрый зритель в первом ряду просто вышел покурить или выпить немного коньяка.
Но, приглядевшись, он увидел. Кресло не было пустым.
Там, в кресле было — МЕСТО, это он понял сразу. Не существо. Не сущность. Дыра. Врата в Ничто, что старше времени, холоднее вакуума между галактиками, безумнее всех кошмаров всех безумцев, вместе взятых. Он узнал его. Он никогда его не видел — но узнал. Как узнают лицо убийцы в толпе, даже если никогда не смотрел в его глаза. Потому что это лицо всегда было внутри. Ждало.
Взгляд ещё раз метнулся туда. Он не хотел больше туда смотреть. Он пытался отвернуться, зажмуриться, упасть, закричать — но взгляд уже вошёл. Прямо в сердцевину МЕСТА.
