Самолёт начал падать в 11:14. Я запомнила время, потому что как раз смотрела на часы и считала, сколько осталось лететь: два часа сорок минут, из них половина над горами, а в горах, если что-то случится, садиться некуда.
Что-то случилось.
Сначала пропал звук правого двигателя. Никакого взрыва: просто из общего гула вычли одну ноту, и салон стал тише. Мужчина через проход оторвался от книги и посмотрел в иллюминатор, потому что все люди в такой момент смотрят в иллюминатор, как будто там написано объяснение. Потом самолёт мягко просел, и вот тогда закричали.
Я в это время думала о жгутах.
Профессиональная деформация после тринадцати лет и трёх ротаций: я не умею бояться в реальном времени. Страх приходит позже, дома, на кухне, через неделю, когда всё уже кончилось и можно. А в моменте включается другое. Двести восемьдесят человек на борту. Если мы сядем — жёстко, но сядем, — у меня будет от сорока до восьмидесяти раненых, преимущественно компрессионные переломы позвоночника и ЧМТ, из них двадцать процентов критических, и ни одного жгута, кроме ремней безопасности. Ремни как жгуты — плохо, но работают. Аптечка на борту рассчитана на обморок и порезанный палец. Я мысленно прошлась по своей ручной клади и вспомнила про перевязочный пакет, который таскала с собой из суеверия все три ротации и ни разу не открыла.
Маски выпали через полминуты. Соседка справа — женщина лет пятидесяти, в отпускной куртке, в очках — не смогла попасть в резинку, и я надела маску на неё, потом на себя, потом сказала ей наклониться и обхватить колени. Она послушалась. Люди в такие моменты очень послушные, если говорить с ними ровным голосом и в повелительном наклонении.
Нос опустился сильнее. В иллюминаторе перестало быть небо и стало белое — снег, склон, полосы леса на склоне, всё это быстро увеличивалось и шло вбок. Кто-то сзади начал молиться. Кто-то звонил, хотя звонить было уже некому и незачем.
Я успела подумать, что у меня в квартире в холодильнике только горчица и что маме позвонить я так и не собралась.
Дальше было белое.
Белое, как экран засвеченного снимка, и очень громко. Ни темноты, ни света в конце.
А потом холод. Холод пришёл первым, раньше зрения, раньше слуха. Мокрый, снизу — снег под коленями, снег на ладонях, вода уже прошла сквозь ткань до кожи. Второй пришёл запах: дым, но не костровый и не выхлопной, а густой, грязный, с примесью палёной шерсти и чего-то сладковатого, что я знаю слишком хорошо и никому не советую узнавать.
Третьим пришёл звук. Женский крик, длинный, на одной ноте, где-то слева, метрах в тридцати. И ниже, ближе — мужской хрип, ритмичный, с бульканьем на вдохе.
