Барчук говорил.
Он стоял наверху, на лестничном пролёте, как на персональной трибуне, и речь его текла — ровная, гладкая, отполированная до зеркального блеска. Про его мир. Про порядок, который он здесь выстроил. Про нас — грязных, неблагодарных тварей, вторгшихся в чужое налаженное хозяйство и вздумавших его разрушить. Слова были круглые, обкатанные, каждое ложилось к следующему без зазора: такие речи не сочиняют на ходу — их лелеют, репетируют перед зеркалом и ждут повода произнести целиком, с выражением, перед полным залом.
Зал у него сегодня действительно был полный. Слушатели, правда, делились на тех, кому было уже всё равно, и тех, кому вот-вот станет, но хорошего оратора такие мелочи не смущают. Прекрасно. Пусть произносит. Желательно — в полной авторской редакции, с примечаниями и списком благодарностей.
Потому что на этот монолог у меня появились свои виды.
Я сместился на полшага назад и вбок, к врачу, не отрывая взгляда от балкона. Со стороны это выглядело, надеюсь, как нервное переминание человека, которому очень страшно. Изображать испуг было несложно: играть вообще легко, когда не приходится играть.
— Вы по-прежнему с нами, док? — спросил я одними губами. — Тогда делайте всё возможное, чтобы перепрограммировать этих ребят.
И повёл подбородком на чёрное кольцо вокруг нас.
Врач не вздрогнул и головы не повернул. Только глаза его коротко скосились на меня — и вернулись к балкону. Прогресс был налицо.
— Мне нужно время, — прошелестел он.
— Пара минут у вас точно будет.
— Пара минут — это очень...
— Это всё, что есть. Берите, пока дают.
Пальцы врача легли на планшет и побежали по стеклу. Экран подсветил его лицо снизу нехорошим светом, но пальцы двигались уверенно, без дрожи. Специалист приступил к работе. Для публики — испуганная возня пленного медика в служебных записях. В каком-то смысле так оно и было: испуг натуральный, записи служебные.
Оставалось обеспечить специалисту рабочую тишину. В смысле — рабочий шум. Заболтать человека, у которого в браслете на руке заключено несколько сотен чужих жизней, включая наши, и который в своей речи как раз подбирался к той части, где обычно отдают команды.
Я медленно, напоказ, поднял винтовку стволом в потолок. Отвёл её в сторону на вытянутой руке — полюбуйтесь, граждане, оружие отдельно, я отдельно, и перекинул на ремне за спину. Потом поднял пустые ладони и сделал шаг вперёд, из общей кучи.
— Прошу прощения! — Голос мой раскатился по залу не хуже кнутовского. — Можно вопрос?
Тишина вышла звонкая, как после пощёчины. Так замолкает класс, когда двоечник с последней парты вдруг тянет руку на открытом уроке.
