Шарканье.
Десятки подошв по палубному настилу – рваный, неровный ритм, в котором не было ничего строевого. Так ходят люди, у которых болит всё, – но они всё равно встали и двинулись в определённом направлении, потому что в этом направлении – завтрак, а завтрак после двух суток на сухпае и адреналине – событие, ради которого стоит терпеть вертикальное положение.
Мы шли по коридору нижней палубы «Элефанта» – длинной, неровной колонной, которая на парадном смотре вызвала бы у строевого офицера инфаркт, а у Папы – припадок мата на двадцать минут с антрактом. Но Папа сейчас шёл где-то в середине и помалкивал, что уже само по себе было симптомом. Впереди кто-то хрипло рассмеялся. Смех в колонне людей, которые вчера ползали по горящему полю, – звук настолько неуместный, что казался нормальным. Нормальность – она такая: возвращается не когда всё наладилось, а когда перестаёшь удивляться тому, что живой.
И слухи. Слух, из-за которого все так скалились, хромая на завтрак. О том, что после операции штрафной расформируют, сроки спишут, грехи простят. Демобилизация. Свобода. Слово, которое в устах штрафника звучит примерно как «бессмертие» – красиво, желанно и до последнего момента не веришь, что бывает.
Я в эту минуту не улыбался.
На ходу, врезаясь плечом в переборки на поворотах, я открыл голографический блокнот идентификационного браслета и набирал одной рукой:
«Уважаемая Екатерина…»
Стёр.
«Катя, ваш брат…»
Стёр. Мы не знакомы, я не имею права называть её по имени.
«Семён просил передать…»
Одну фразу. Всего одну: «что не дезертировал». Не «люблю». Не «скучаю». Не «прости». «Не дезертировал.» Похоже, для штрафника эти два слова стоили дороже любого завещания – они означали: я не трус, я не предатель, я остался. Сёма хотел, чтобы сестра это знала. И я не мог запихнуть это в текстовое сообщение с борта военного корабля. Есть вещи, которые нужно говорить глядя в глаза. Даже если эти глаза принадлежат человеку, только что узнавшему, что её брат не вернётся.
Закрыл блокнот. Лично передам. Когда вернусь на Новую Москву – найду и передам.
Ха, если вернусь. Забавно: я вернулся в штрафбат, чтобы спрятаться. Пересидеть. Переждать Ташу и её ушкуйников, всю эту кашу с корпорацией. Укрыться на каторжной планете, где никто не станет меня искать. А оказалось, что здесь убивают куда охотнее, чем на Новой Москве. Из огня – да в плазму. Буквально.
Коридор свернул – и упёрся в развилку, где нижняя палуба штрафных стыковалась с секцией «Чистильщиков».
Здесь два потока неизбежно встречались. Наш – хромающий, перебинтованный, пахнущий казённым антисептиком. Их – ровнее, подтянутее, в новеньких комбинезонах, но тоже прореженный. Война прореживает всех одинаково – только форму делит на сорта.
