Плазменные клинки столкнулись в последний раз, и этот звук – треск перегруженных энергоячеек, вой сервоприводов брони, хриплое дыхание двух людей, вложивших в удар всё, что у них осталось, – этот звук навсегда врезался мне в память. Я видел, как бело-голубое пламя встретилось с бело-голубым пламенем, как брызнули в стороны подобно каплям расплавленного металла, и понял: вот он, момент истины. Момент, к которому вела вся эта безумная схватка.
Волконский сейчас не просто парировал выпад противника – он направил его. Движение было настолько тонким, что я едва уловил его суть: вместо того чтобы принять силу удара на себя, он позволил сабле Ледогорова скользнуть вдоль штыка, увлекаемой собственной инерцией. Полковник, вложивший в этот замах всю ярость, внезапно обнаружил, что бьёт в пустоту, что его тело следует за клинком, который уже не встречает сопротивления.
Всего доля секунды – ничтожный промежуток времени, за который сердце не успевает даже сократиться. Но в бою между двумя мастерами, посвятившими жизнь искусству убивать, этой доли секунды хватило с избытком.
Приклад винтовки врезался Ледогорову в солнечное сплетение – короткий, жёсткий удар, вложенный с точностью хирурга. Звук получился глухим, как если бы кто-то ударил кулаком по куску сырого мяса. Полковник мгновенно согнулся пополам, и его глаза выпучились от боли и неверия. Воздух вырвался из его лёгких судорожным хрипом.
Но Волконский ещё не закончил. Пока его соперник пытался втянуть воздух в опустевшие лёгкие, а его мозг отчаянно пытался осмыслить происходящее, цевьё винтовки описало короткую дугу и ударило по запястью. Движение было почти небрежным, но результат оказался эффективным: пальцы Ледогорова разжались, и он лишился оружия. Сабля отлетела далеко в сторону, чуть не задев стоящего рядом штурмовика, который в последний момент успел отскочить.
Ледогоров рухнул на пол на колени, словно марионетка, у которой обрезали нити.
Лицо полковника – багровое, перекошенное от боли и чего-то более глубокого, более разрушительного – было обращено к Волконскому. Тот стоял над ним с занесённой винтовкой, и штык всё ещё светился, отбрасывая на лицо победителя мертвенные блики. В этом освещении Дмитрий Сергеевич казался не человеком, а ангелом смерти, явившимся свершить приговор.
Я затаил дыхание, да и весь ангар затаил дыхание вместе со мной. Мятежники и спецназовцы – все они застыли в ожидании финального удара. Тишина была такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение и тихое потрескивание плазменного штыка.
