Планета Харп-7 не знала милосердия.
Здесь, в звёздной системе «Южный Урал», полярная ночь была не временем года, а состоянием бытия. Подобие дня приходило сюда лишь раз в четыре стандартных года — жалкий, бледный призрак света, когда на окраине системы пролетала комета «Седой Странник», на пару недель разгоняя вечный мрак хвостом из ионизированного газа. Но сейчас за панорамным бронестеклом кабинета царила привычная, абсолютная чернота, нарушаемая лишь мертвенно-синими сполохами северного сияния да редкими, похожими на волчьи глаза, огнями периметра.
Мафусаил Семёнович Барчук, комендант исправительной колонии особого режима ИК-18 «Полярная Сова», стоял у окна, согревая ладони о тонкий фарфор чашки. Снаружи, за километрами колючей проволоки и сейсмических сенсоров, вздымались ледяные горы. За стеклом выла вьюга, заметая следы тех, кто ещё вчера дышал, а сегодня стал просто цифрой в сводке.
«Полярная Сова» официально числилась местом отбывания наказания для особо опасных рецидивистов и пожизненных заключённых. На деле же это была заброшенная имперская рудная шахта, чьи километры штолен и катакомб уходили в самую утробу планеты. Когда-то здесь добывали иридий, но жилы иссякли, а Империя не любила бросать инфраструктуру. Глубина выработок достигала таких отметок, где геотермальное тепло смешивалось с холодом вечной мерзлоты, создавая лабиринты, из которых не было выхода. Идеальное место для тех, кого нужно было заставить забыть самих себя.
На массивном столе из синтетического дуба, среди голографических терминалов, лежал кусок чёрной руды с вкраплениями золота — трофей, напоминающий Барчуку о том, кто здесь настоящий хозяин.
Комендант сделал глоток. Чай был с чабрецом, горячий и крепкий. Мафусаил Семёнович внешне производил впечатление добродушного «папки»: мягкие черты лица, седая шевелюра, уютные морщинки вокруг глаз, кардиган грубой вязки поверх форменной рубахи. Казалось, он вот-вот предложит вам леденец и спросит про успеваемость.
Дверь кабинета бесшумно скользнула в сторону, впустив массивную фигуру.
— Доброе утро, Мафусаил Семёнович, — бас прозвучал так низко, что завибрировал пол.
Это был Лютый. Старший смены, капитан внутренней службы. Огромный, абсолютно лысый, с шеей толще бедра среднего человека, он производил впечатление неодушевлённого предмета, способного свернуть человеку голову, однако, одним поворотом кисти. На его предплечьях белели старые шрамы от плазменных ожогов — как память о бунтах, которые он подавлял, хватаясь за раскалённые стволы.
— Доброе утро, мой дорогой, — ласково отозвался Барчук, не оборачиваясь. — Как прошла ночная смена?
