Рассвет над рекой был цвета остывшего пепла. Он ложился на воду тонкой дымкой, будто сама земля не хотела просыпаться, зная, какой день ей предстоит.
Млада присела на корточки у самой кромки, опустила ладонь в ледяную воду и задержала дыхание — так, как учила бабушка: пока сердце не сделает три удара, а мир не станет чуть тише. Роса цеплялась за подол, пробиралась сквозь ткань, холодила кожу, но Млада не вздрагивала. Холод она умела терпеть. Он не пугал её — он был честнее тепла. Природа окутывала и берегла ее как родная мать девятнадцать лет.
В корзине лежали травы: зверобой для отваров, мята, чтобы унять тревогу, и горькая полынь — от дурного глаза. Бабушка говорила, что полынь помнит все беды, какие только случались на этой земле, и потому умеет их отгонять. Млада верила не столько в силу травы, сколько в то, что бабушка верила. Этого хватало.
Она выпрямилась, потянулась, чувствуя, как тянет спину после вчерашнего — дед Ратибор велел перебрать всю прошлогоднюю солому в сарае, «чтобы руки помнили труд, а голова не витала в облаках». Облака витали. Но руки помнили.
И тут она услышала.
Не плеск воды, не крик птицы, а что-то другое — тяжёлое, ровное, будто само утро вдруг стало тяжелее. Копыта. Много копыт.
Млада метнулась к кустам, прижалась спиной к стволу старой ивы и замерла, сливаясь с тенью. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, но она заставляла себя смотреть.
Из тумана, словно из самой мглы, выплыли всадники. Их было не меньше десятка, а может, и больше — в сером свете не разобрать. Плащи из войлока, кожаные нагрудники, изогнутые сабли у бёдер. И впереди — один, чуть впереди остальных, будто степь сама расступалась перед ним.
Он не кричал, не подгонял коня, не оглядывался по сторонам с хищным блеском в глазах, как Младе всегда представлялись враги. Он просто ехал. Спокойно, уверенно, будто знал: ему здесь бояться нечего.
Конь остановился у воды, наклонил голову, и всадник наконец поднял взгляд. Прямо туда, где пряталась Млада.
На секунду ей показалось, что он её не видит. А потом поняла: видит. Просто не выдаёт. Он чуть наклонил голову — не как враг, не как охотник, а как человек, который заметил что-то важное и не хочет спугнуть.
Млада сжала в кулаке полынь. Горький запах ударил в нос, резкий, отрезвляющий. Она сделала шаг из тени. Потом ещё один.
— Не подходи, — тихо, но твёрдо сказал он по‑русски. Голос был низким, чуть хриплым, будто привык отдавать приказы, но сейчас старался звучать мягче. — Здесь не место для девушки.
— А для кого место? — вырвалось у неё прежде, чем она успела прикусить язык. — Для тех, кто приходит с саблями?
