Два года — это чуть более шестидесяти трех миллионов секунд. Долгин знал это число точно, потому что счет секундам был единственным, что осталось безраздельно принадлежать ему, единственной территорией, куда не могли дотянуться управляющие импланты его нового, чужого тела.
Он считал их все. Не потому, что счет имел какой-то смысл или практическую пользу — какой смысл может быть в подсчете мгновений для существа, запертого в собственном черепе без малейшей возможности повлиять хоть на одно из них, — а потому, что счет был единственным доказательством того, что он, Александр Долгин, адмирал Земного флота, все еще существует. Что где-то за гладкой металлопластиковой маской лица, которое больше не принадлежало ему, все еще теплится сознание, отказывающееся угасать вопреки всем законам разума и милосердия.
За эти два года его тело — он больше не мог называть его своим без, но иного слова не находилось — участвовало, по его собственным подсчетам, в сорока трех отдельных боевых операциях. Оно высаживалось на поверхности планет вместе с сотнями таких же особей, вырезало очаги сопротивления, гнало перед собой толпы обезумевших от ужаса колонистов к транспортным баржам, что увозили пленников на переработку. Оно убивало. Множество раз. Руками, что когда-то могли держать бокал вина на офицерском приеме, теперь сжимали хребты умирающих людей.
Долгин видел, как пали колонии Аркадия-7 и Беловодье — почти пятьсот тысяч жизней, стертых с лица галактики за считанные недели интенсивных боев. Видел, как исчезли с карты аванпосты Сумерки и Гранит, чьи названия он помнил еще по докладам разведки, составленным в те времена, когда сам был человеком, а не приложением к чужой воле.
Он видел перерабатывающие заводы — не единожды, а десятки раз, потому что его собственное тело порой конвоировало туда пленников. Огромные, гудящие механическими внутренностями сооружения, куда заводили людей живыми, а выпускали — если можно так сказать про существ, лишенных собственной воли, — уже кем-то другим. Он видел лица. Он помнил каждое из них, потому что память — единственное, что импланты не смогли у него отобрать.
Аванпост назывался Заря — маленькое поселение старателей на окраине очередной захваченной системы, едва ли три сотни жителей, добывавших редкие металлы в скалистых карьерах негостеприимной луны. Особь, в чьём теле находился Долгин, была в составе штурмовой группы, зачищавшей последние очаги сопротивления в жилом секторе.
Ополченец по имени Томас Ривера — Долгин узнал его имя позже, из обрывков переговоров, перехваченных сенсорами тела, — оборонял вход в убежище, где прятались женщины и дети поселка. У него был старый охотничий пистолет, безнадежно слабый против брони особей Хло, и решимость человека, которому больше нечего терять.
