Смерть настигла меня на перекрёстке проспекта Мира и улицы Станиславского, аккурат у рынка. Я возвращался с внеплановой проверки, в портфеле лежал протокол осмотра, в голове крутились формулировки для акта проверки и предписания. Свет фар, визг тормозов, удар — и всё погасло. Я, Рустам, инспектор Роспотребнадзора по городу Орску, перестал существовать.
Очнулся я в аду. Первым пришёл запах — такой плотный и тошнотворный, что меня чуть не вывернуло прямо там, где я лежал. Сырая, звериная вонь немытых тел, гниющего мяса, плесени и дыма. Я за свою жизнь навидался всякого — и в подвалах общепита бывал, и на складах, где крысы пировали, — но такое не снилось даже в ночных кошмарах после особо тяжёлых рейдов. Темнота стояла кромешная, хоть глаз выколи. Я попытался протереть лицо, поднести руку к глазам — и замер.
Рука была не моя. Огромная, как бревно, тёмно-серая, бугристая ладонь с обломанными чёрными ногтями, больше похожими на когти. Пальцы — как сардельки, суставы узловатые, кожа грубая, в каких-то наростах. Я дёрнулся, хотел закричать — и из глотки вырвался низкий, утробный рёв. Стены пещеры дрогнули, сверху посыпалась каменная крошка — или мне это только показалось со страху. Мой голос превратился в рык зверя. Я зажал пасть ладонью и почувствовал клыки — кривые, выступающие из-под губы.
Вокруг заворочались. В полумраке я различил их: такие же громадные туши лежали прямо на камнях, присыпанные обрывками шкур, обглоданными костями и каким-то тряпьём. Они ворочались, всхрапывали, рыгали. От них несло так, что даже моё новое, привычное к вони обоняние сбоило. Я был одним из них. Я стал чудовищем. От осознания этого холодом обдало затылок, и я снова чуть не заорал, но звериный инстинкт — чужой, новый — приказал замереть и молчать.
В пещеру вошли они. Мелкие твари, ростом с низкорослого подростка, но кривоногие, жилистые, с серой или зеленоватой кожей, длинными руками, злобными приплюснутыми мордами и острыми ушами. Одеты в рваное тряпьё, обвешаны железом, в руках — корявые копья, дубины, плётки. Ничего подобного я никогда не видел. Ни в одной санитарной инспекции таких уродов не значилось. Они гаркали что-то хриплое на чужом, лающем языке, смеялись, пинали моих собратьев, швыряли в них кости. Те покорно жрали, чавкая.
Мне тоже кинули кость — обглоданную, но с остатками сырого мяса. Желудок сжался от голода, и это было самым страшным: я хотел это съесть. Меня, Рустама, который два года назад выписывал штраф мясокомбинату за нарушение условий хранения, теперь мутило и одновременно тянуло к протухшей падали. Я отшвырнул кость, замотал башкой. Тварь с плёткой уставилась на меня, прищурилась, прошипела что-то угрожающее и замахнулась. Мне пришлось нагнуться и поднять эту дрянь. Я смотрел на неё, стиснув челюсть, и твёрдо решил: жрать не буду. Но страх уже поселился внутри.
