Солнечная система. Вблизи планеты Марс, апрель 2061 года.
Гриф: Миссия «Прометей-7». Допуск: абсолютный ноль. Экипаж: 1.
Выход на орбиту Земли взлётно-посадочного комплекса «Горн» прошёл штатно — если можно так выразиться о секундах, когда за спиной одновременно сгорают пять миллионов литров жидкого кислорода и метана, а грудную клетку вдавливает в позвоночник с силой, которую не передать никакими тренажёрами на поверхности планеты. Через сорок минут после отсечки маршевых двигателей, когда корабль ещё висел над ночной стороной Атлантики, я выполнил последний обязательный сеанс связи — кодированный пакет телеметрии, упакованный в микросекундный всплеск. Ответом была предписанная тишина. С этого момента ВПК «Горн» и ждущий на орбите Земли для стыковки новейший термоядерный буксир «Гефест» и всё, что на нём находится, перестало существовать для внешнего мира. Я нажал тумблер физического отключения передатчиков — не программного, именно физического разрыва цепей, как того требовал протокол. Тишина стала абсолютной не только снаружи, но и внутри контура дальней связи. Теперь мой корабль — это стальной гроб, летящий сквозь пустоту без права голоса, и я единственная живая душа на его борту.
Полтора месяца я плыл в этой тишине, и единственным звуком, доступным моему уху, оставался ровный, почти неслышный гул системы вентиляции — белый шум, ставший синонимом одиночества, которое больше не с кем разделить. Один человек на борту — так было задумано. Не просто минимальный экипаж, а принципиальное условие: чем меньше свидетелей, тем выше секретность. Я сам вызвался, ещё когда «Прометей-7» существовал лишь в виде папки с грифом «особой важности». Тогда одиночество казалось абстракцией, романтической жертвой. Теперь оно измерялось гулом вентиляции и числом ударов сердца в минуту.
Мне говорили на инструктаже, что Марс встретит меня тишиной. Не обманули. Тишина началась сразу. Когда буксир лёг на баллистическую траекторию, я впервые услышал, как звучит моё собственное сердце — не как стук, а как тугое, влажное эхо в заполненных жидкостью полостях. Центрифуга ещё не вращалась, я находился в невесомости; первые двое суток привыкал к тому, что вещи не падают, а внутренности словно подвешены внутри тела на резиновых жгутах. Тогда я ещё помнил, что где-то позади, за кормой, осталась Земля, на которой живут люди — смеются, спорят, смотрят друг другу в глаза. Теперь это воспоминание поблекло. Здесь есть только я, и больше никого.
На третьи сутки, согласно автономной программе, запустилось вращение жилого модуля. Два противовеса на композитных фермах разошлись в стороны, и вся конструкция начала медленно закручиваться вокруг меня — единственного пассажира, единственного оператора, единственного пациента. Я стоял в рубке, прижавшись спиной к стене, и ждал, пока искусственная гравитация вернёт телу хоть какое-то подобие веса. Когда барабан вышел на расчётные два с половиной оборота, я сделал первый осторожный шаг — и чуть не упал: сила Кориолиса предательски увела пол вправо. Раньше, в учебных симуляциях, рядом был инструктор. Теперь я ударил кулаком по переборке — звук вышел глухим, никому не адресованным, и я вдруг осознал, что на всём корабле этот звук слышал только я.
