Он снова шёл по мокрой траве к чёрному ходу.
Ночь пахла прелой листвой и бензином от машин группы захвата. Где-то впереди, за деревьями, гудел генератор. Его ровный, низкий гул смешивался с далёким лаем собак и чьими-то приглушёнными голосами — обычный шумовой фон полицейской операции, к которому он привык за годы службы. Луч фонарика Полины метался по стене дома — короткие, точные движения. Она шла позади, прикрывая тыл.
— Кирилл.
Он обернулся. Полина стояла у пристройки, направив луч на низкую дверь, почти вросшую в землю. Свет фонарика выхватывал её лицо — сосредоточенное, с плотно сжатыми губами. Он знал это выражение. Так она выглядела всегда, когда принимала решение, не спрашивая никого.
— Тут дверь в подвал.
Пистолет уже вскинут. Она не спрашивала — ставила перед фактом, и Кирилл знал этот тон. Тот самый, не требующий возражений.
— Заходим.
Дверь подалась с тяжёлым скрипом, и в лицо пахнуло сыростью — запах мокрого бетона, плесени и чего-то кислого, химического. Луч фонаря выхватил уходящую вниз лестницу — ступени, покрытые пылью и паутиной, по углам — ржавые трубы, с которых свисали клочья какой-то ветоши.
— Чисто, — она шагнула вниз. Её голос прозвучал глухо, поглощённый низким сводом подвала.
А потом мир раскололся.
Не грохот — удар. Горячий, плотный воздух швырнул его спиной на землю. В ушах зазвенело так, что Кирилл перестал слышать собственное дыхание. Перед глазами плыли оранжевые круги. Он пополз к провалу, который минуту назад был дверью. Кирпичная крошка хрустела под ладонями, впивалась в кожу. Дым ел глаза, выжимая слёзы.
— Полина!
Она лежала у подножия лестницы, среди обломков и пыли. Кирилл скатился вниз, не чувствуя ни страха, ни боли, только пустоту в груди. Он ухватил её под мышки — тело было безвольным, тяжёлым — и потащил наверх, на воздух, на свет. Кричал что-то — может, её имя, может, мат, может, молитву. Она не отвечала. Её голова запрокинулась, и он увидел кровь на виске — тёмную, почти чёрную в свете прожекторов.
Странная мысль мелькнула и пропала: вот так и кончается всё, чему ты не успел дать имя.
Кто-то из спецназа уже бежал к ним с аптечкой. Кирилл склонился над ней. В свете фонаря он увидел: осколок стекла застрял в левой щеке. Кровь текла по лицу, по шее, пропитывала воротник. Он вытащил осколок — Полина даже не шевельнулась. Разорвал упаковку с бинтом, прижал марлю к ране. Кровь проступала сквозь пальцы, горячая и липкая. Он давил сильнее, пытаясь остановить поток, и шептал что-то — то ли её имя, то ли молитву.
Потом сирена. Машина скорой, разрезающая ночь. Он сидел рядом с носилками, держал её за руку и считал пульс, а свободной рукой всё ещё прижимал к её щеке насквозь пропитанный кровью бинт. Раз, два, три... Он твердил про себя: «Только бы довезти. Только бы успеть».
