Чайник не засвистел, и Айя сразу поняла, что дело плохо.
Она стояла у окна и смотрела на мокрый ноябрь, на остатки снега, похожие на грязную пену, на серую дорогу. Дорога упиралась в серое небо и там исчезала, и Айя подумала, как повезло дороге. Чайник кипел, пар шёл, но звука не было. Айя подошла, выключила плиту, постояла, прижав пальцы к вискам. Тишина, будто кто-то выключил звук во всём мире. Мир теперь показывали, как немое кино, дёрганое, старое, с выцветшей плёнки.
Она налила кофе, отпила. Вода. Горячая вода, и больше ничего: ни вкуса, ни запаха, ни горечи, будто пьёшь собственную слюну, только горячую. Она понюхала чашку, потом банку с кофе, потом собственное запястье. Везде была пустота.
Она понюхала ещё раз, втянула воздух глубже, почти с отчаянием. Ничего. Только странная, едва уловимая нота, которую она не могла опознать, что-то сладковато-приторное, как забытый в пакете банан. Айя поднесла запястье к носу в третий раз, и теперь этот запах показался ей знакомым. Так пахла её бабушка за три дня до смерти, когда тело уже начало сворачиваться само в себя, а воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как сироп. Тогда Айе было пятнадцать, и она не понимала, что это запах уходящей жизни. Теперь она чувствовала его на собственной коже и всё ещё не понимала.
— Простудилась, — сказала она вслух, но голос прозвучал не в воздухе, а где-то внутри черепа, будто она говорила в подушку.
Она повторила громче. То же самое. Слова были, но они не улетали, не разносились по кухне, не отражались от стен, а падали тут же мёртвые, как камешки в воду, без кругов.
Радим спал.
Она вошла в спальню, поправила на нём одеяло, коснулась его волос. От него пахло вчерашним дымом, и этот запах она ещё чувствовала. Значит, не всё пропало. Она прижалась носом к его затылку и стояла так, вдыхая, пока он не заворочался. Захотелось укусить его за ухо, это была старая привычка, ещё с первых месяцев после свадьбы. Она не стала, не хотела его будить.
В зеркале что-то было не так.
Тяжелое зеркало с зеленоватым стеклом вечно врало лица. Сегодня оно не врало, а зависало, будто не успевало. Айя подняла руку, отражение подняло руку с задержкой в долю секунды. Она опустила руку, отражение замешкалось. Она шагнула в сторону, и в зеркале на полу осталось что-то тёмное, какая-то тень, которой не должно было быть. Айя обернулась. Пол был чист. Снова посмотрела в зеркало, там тоже чисто, и она стояла, как обычно, бледная, с синевой под глазами, ещё молодая, но уже тронутая какой-то внутренней плесенью.
