Арена не ревела, она бесновалась. Десятитонный рёв, вырвавшийся из глоток тысяч одержимых, был физической стеной, давившей на грудную клетку, заставлявшей звенеть металл ограждений октагона. Воздух стал тяжёлым, сладковато-горьким коктейлем из адреналина, мужского пота, луж крови и чего-то древнего, первобытного, запаха предстоящей жертвенной гибели плоти. Тимофей Шлеменов, двадцатипятилетний хищник с бицепсами, выточенными яростью и дисциплиной, скользил по настилу как пантера. Как голодный волк, готовый отгрызть свою собственную лапу ради свободы. Каждая мышца на его торсе, каждая прожилка на шее играли под кожей, покрытой маслянистым блеском пота и вазелина. На правом виске зияла свежая трещина, подарок локтя Маркоса «Джунгли» в первом раунде, из которой сочилась алая нить, смешиваясь с солёными струями, залипая на ресницах. Боль была не просто далеко, её не существовало. Её съел белый, ядовитый кайф адреналина, жгущий вены изнутри.
Маркос «Джунгли» Сильва, пятикратный король этой кровавой песочницы, порхал на своих длинных, жилистых ногах. Его джебы-пчёлы жалили пространство перед лицом Тимофея, ррраз-два! ррраз-два! Глаза бразильца были не просто холодными. Это были глаза рептилии, калькулирующие расстояние до убийства. Он знал легенду. Знал про тот самый призрачный удар, бэк-фист-призрак, выскакивающий из-за спины. Пятеро крепких парней уже уснули вечным сном на настиле, убаюканные им. Он ждал. Выманивал.
Третий раунд. Время, эта подлая тварь, утекало сквозь пальцы. Тимофей чувствовал, как сила покидает его, как предатель, уносясь вместе с литрами влаги, выжатыми из каждого мускула. Ноги стали ватными столбами, впившимися в пол. Каждый вдох, хриплый, с присвистом, будто в лёгких битое стекло. В своём углу он видел багровое от крика лицо Гризли, тренера, рвущего на себе майку, но звук его голоса тонул в сплошном, зверином гуле вселенной.
И там, за этой стальной паутиной клетки, в первом ряду, должна была сидеть Катя. Его Катя. Его тихая гавань, его «зачем». Ради блеска в её глазах он и затеял этот адский карнавал, слава, деньги, эта бесчеловечная пляска на костях. Её образ вонзился в сознание, как раскалённая спица. Не гордость. Не волнение. Отстранённая печаль в её взгляде сегодня утром. И слова, брошенные тенью неделю назад, но прожжённые насквозь: Я больше не могу на это смотреть, Тим. Каждый раз, когда ты выходишь, я умираю по кусочку.
Маркос пошёл на добивание. Чуял добычу. Раз-два! Левый хук, пропахший свинцом и бразильскими фавелами. Правый прямой, метательный снаряд, летящий в солнечное сплетение. Тимофей парировал на автопилоте, тело само отскакивало, предательски отступая к сетке.
