СВЕТ И ВСЁ, ЧТО ПОСЛЕ
Он не понял, что умер, когда это случилось.
Просто выключили свет. Не в комнате — внутри. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, к которой был подключён только он один.
— Давление падает! — крикнула медсестра.
— Дефибриллятор!
Тело дёрнулось на каталке. Разряд.
Он не увидел — он стал этим разрядом на долю секунды. Вспышка прошла сквозь его прозрачную грудь и ушла в тело внизу, заставляя его выгнуться дугой. Странно, когда тебя бьёт током, а ты не чувствуешь боли. Только вибрацию. Как струна, которую дёрнули и забыли отпустить.
Ещё разряд.
Алексей парил под потолком операционной, приклеенный к белой плитке, и смотрел, как маленькие люди в зелёных халатах колотят его бывшую грудь. Он слышал запахи — не носом, всем собой. Озон. Жжёное мясо. Страх. Страх пах мускусом и железом. Он никогда не замечал этого раньше.
«Странно, — подумал он. — А я думал, будет тоннель и свет».
Но не было ни тоннеля, ни света. Был только он — прозрачный, невесомый, висящий в трёх метрах над собственным телом.
— Есть пульс! — сказал хирург.
Алексей обрадовался. Пульс — это хорошо. Пульс — значит, он вернётся. Сейчас они его зашьют, он откроет глаза, скажет что-нибудь глупое вроде «какого чёрта» и пойдёт курить в туалет, хотя врач запретил.
Но он не вернулся.
Тело дышало. Сердце билось. А он — нет.
Он всё ещё висел под потолком. И чем дольше он там висел, тем яснее понимал: это не обморок. Не галлюцинация. Он слышал, как медсестра сказала врачу: «Стабилен, но без сознания». И понял: она говорит про тело. А про него — не говорит. Потому что его нет в отчётах. Его нет нигде, кроме этой точки под потолком.
— Я здесь! — попробовал крикнуть Алексей.
Ничего не вышло. У него не было горла.
Он попробовал пошевелить рукой. Не было руки.
Он попробовал заплакать. Не было глаз.
Было только осознание. Острое, как лезвие. Холодное. Нечеловеческое.
«Я умер, — сказал он себе. — Я действительно умер».
Сказал — и мир вокруг изменился. Операционная пошла рябью, как отражение в воде, когда кидаешь камень. Врачи выцвели, стали серыми, потом прозрачными. Мониторы, капельницы, лампы — всё потеряло плотность. Остался только он. И тишина.
Страх пришёл не сразу. Сначала было любопытство. Потом отрицание. Потом злость.
— Я не договаривал! — закричал он без голоса. — У меня дочка! Варя! Ей восемь лет! Я обещал ей щенка на день рождения! Я не успел!
Тишина не ответила.
— Алиса! — вспомнил он. — Жена. Мы вчера поругались. Из-за денег. Я сказал, что она транжира. Я не извинился!
Тишина молчала.
— Я не хочу умирать! — это был уже не крик. Это была вибрация, которая шла оттуда, где раньше было сердце. — Ну пожалуйста! Дайте мне ещё минуту! Одну минуту! Я не знаю, что скажу. Я просто... я не хочу, чтобы последним, что она от меня слышала, было «транжира».
