– Извозчик! – крикнула я, поставив на скамью модный красный саквояж с чуткой предосторожностью – как бы не треснула крокодиловая роскошь от такого мороза…
К счастью, косматые дворняжки не обратили на саквояж никакого внимания – их тянуло в тепло допотопного здания вокзала. Собственно, и мне туда хотелось, но у меня было дело. Важное, не для чужих глаз и ушей.
Метель била в лицо, методично накрывая неповоротливый, как время в очереди, ветхий южный городок. Непривычный к зиме, он, казалось, вздрагивал от колкой вьюги и не знал, куда спрятаться. Фонарь с размаху колотился о столб, как пьяница лбом в чужую калитку. Ветер клонил к земле припорошенные снегом, замерзшие намертво алые розы на высоких стеблях.
Вокзальные служащие с пунцовыми, как рождественские яблоки, щеками кутали носы в шарфы. Часто моргая, дюжие охранники пытались сбить налипающие снежинки с ресниц, но им это не помогало. И хорошо: на мои документы они даже не глянули…
Высоко поднятые воротники, тулупы мужиков, постукивания валенок один об другой, завихрения поземки по-над подбитой рытвинами дорогой, потемневшие лапы елок в печали и ошалевшие от мороза юкки. А папа говорил, тут чудо как хорошо! Врал, наверное. Как обычно…
Здоровенный тулуп в шапке, нахлобученной так, что между двумя краями вывернутой овчины, лишь сосредоточившись, можно было рассмотреть глаза, зашевелился на козлах и с хрустом подкатил по мостовой.
– Куда, барышня?
– Горбатая улица, тринадцать. Дом с витражами и круглой башней, тот что с вензелями на стенах, – выплевывая изо рта пургу, проговорила я.
– Там не живет никто, барышня, – буркнул извозчик.
– Я живу.
– И не боитесь?
– С чего бы? Я там родилась.
***
Несколько минут ухабистой и малоприятной дороги в обнимку с саквояжем не располагали к разглядыванию достопримечательностей. Сквозь вьюгу в глаза мало что разберешь. Я расплатилась с извозчиком, застрявшим в сугробе из любопытства. Поднялась по заснеженным ступенькам парадной и достала большой железный ключ с вензелем.
– Барышня из Багриных будет? – Извозчик, наконец, не выдержал давления пытливости на мозг.
– Из них. – Кивнула я и, незаметно плюнув на ключ, провернула его в замочной скважине.
– Может, гостиница лучше?
– Разберусь, милейший.
Мужик в овечьем тулупе крякнул и вряд ли заметил синюю искорку, влетевшую в дом одновременно с поворотом ключа. Зато дверь поддалась и, слегка скрипнув, поприветствовала. Я вошла в промерзлое помещение. Искра нашей семейной магии пролетела по коридору, по комнатам, под потолками с лепниной, по углам с колоннами и большими печами, покрытыми изразцами, словно сообщая всему, что могло прятаться в тени: «Спокойно, свои! Трогать нельзя!»
