День угасал, и вместе с ним угасала последняя надежда на хорошую погоду. Артур Мейсон вышел из города, когда колокола на башне Святой Анны уже отбивали вечерню, а булыжники мостовой блестели от измороси, похожей на пот, выступивший на лбу умирающего. Он ускорил шаг, сам не зная почему. Весь день его грызла какая-то смутная тревога, которую он списывал на усталость и неудачную сделку: аптекарь заломил несусветную цену за селитру, а библиотекарь, у которого он надеялся переписать недостающую страницу трактата, вовсе не явился на службу, сказавшись больным. В итоге Артур возвращался домой с пустой сумой, но с тяжестью на сердце, которая была куда увесистее любого груза. У городских ворот он остановился и бросил взгляд назад. Бирмингем курился трубами, гудел, ворчал, переливался огнями — чужой, равнодушный мир, в котором он всегда чувствовал себя гостем, а не жителем. Настоящая его жизнь лежала впереди, за полосой Чарнвудского леса, в маленькой деревушке под названием Кроуторн, где ждал его сын Эдвард и ветхий дом на окраине. Где его ждала Она — книга, спрятанная в сундуке под половицей у очага. Он не знал, что книга больше не ждёт его. Он не знал, что, пока он торговался и мерил шагами пыльные библиотечные залы, беда уже просочилась в его жилище, как сырость просачивается в плохо сложенную могилу. Артур поправил воротник плаща и шагнул под сень леса.
Чарнвудский лес был стар. Те, кто жили в этих краях, верили — или делали вид, что верят, — будто в его чащобах до сих пор обитают духи, которых не изгнали ни христианские молитвы, ни топоры дровосеков. Здесь росли дубы, помнившие ещё римские легионы; тисы, чьи стволы были толщиной с башню; грабы, сплетавшие ветви так плотно, что даже в полдень под ними царил зеленоватый полумрак. Земля была устлана мхом, папоротником и гниющими стволами упавших деревьев, которые медленно, десятилетиями, возвращались в почву. Воздух пах прелью, грибами и чем-то сладковатым — так пахнет запустение. Тропа, ведущая к Кроуторну, была узкой, извилистой, вся в корнях и рытвинах. Днём по ней ещё можно было пройти без труда, но с наступлением сумерек она превращалась в полосу препятствий. Артур знал здесь каждый камень, каждый поворот — он исходил эту дорогу сотни раз, то направляясь в город за припасами, то возвращаясь домой с очередным фолиантом под мышкой. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня лес казался ему чужим. Настороженным. Словно деревья прислушивались к его шагам, затаив дыхание. Он шёл, и эхо его шагов разносилось между стволами, множась и искажаясь. Ветви цеплялись за плащ с необычайной настойчивостью. Где-то в глубине чащи ухнула сова и тут же смолкла, будто ей зажали клюв. Туман, поднявшийся из низин, стелился над землёй, доходя до колен, и в этом тумане очертания знакомых предметов становились зыбкими, неверными. Вот здесь, у трухлявого пня, они с Эдвардом прошлым летом собирали опята. Вот тут мальчик упал и рассадил коленку, и Артур нёс его на руках до самого дома, нашёптывая глупые утешения. Воспоминания эти, обычно тёплые, сегодня отдавались в груди глухой болью.
