«Он – самозванец и бунтовщик!» Слова повисли в стылом уральском воздухе, остроые и тяжелые, как топор палача. «Он – не тот, за кого себя выдает». Вокруг недостроенного барака, пахнущего смолой и мерзлой землей, воцарилась звенящая тишина. Даже ветер, казалось, замер в голых лиственницах.
Секунда. Две.
И тишину разорвал натуральный звериный вой.
– Холера ясна! – взревел Сакульский, брызжа слюной. Его глаза горели лихорадочным, безумным огнем. – Самозванец! Здрайца! Панове, глядите! Этот клятый москаль, пся крев, этот кундель украл имя героя, чтобы предать нас снова!
Как по команде, серая река арестантов всколыхнулась. Сотни голов в каторжных шапках повернулись в мою сторону, и в глазах, еще минуту назад пустых и выгоревших, зажегся огонек злой, отчаянной надежды.
– Господа офицеры, взять наизготовку! – выкрикнул молодой поручик Кравченко, командующий конвоем. Солдаты неуверенно подались вперед, лязгнули приклады ружей, строй солдат ощетинился штыками, создавая хрупкий барьер между мной и этой готовой взорваться толпой.
Я стоял недвижим, словно мороз вплавил мои сапоги в промерзшую землю. Не оглянулся на своих казаков, не шевельнулся. Весь мой мир сузился до одного человека – этого поручика, бледного мальчишки, на чьих плечах вдруг оказалась судьба государственного проекта.
– Поручик, – голос мой прозвучал спокойно, почти лениво, но резал воздух почище златоустовского клинка. – Вы позволили каторжному сброду устроить балаган на вверенном вам объекте. Немедленно наведите порядок, или я буду вынужден доложить о вашей вопиющей некомпетентности прямиком в Пермь. Губернатор, уверяю вас, будет не в восторге!
Кравченко вздрогнул. Он разрывался на части – между вбитым в кровь уставом и почтительным страхом перед моим чином, перед убийственной уверенностью в моем голосе.
– При всем моем уважении, господин статский советник, – промямлил он, не сводя с меня взгляда, – обвинение в ваш адрес… Оно слишком серьезно. Мой долг…
– Ваш долг, поручик, – отчеканил я, делая шаг к нему, – обеспечить порядок. А вы позволяете двум бунтовщикам, чьи показания противоречат друг другу, устраивать здесь цирк.
– Это правда! Он самозванец! – вновь выкрикнул с места спокойный и веский голос Анджея Вержбовского. – Я знал Тарановского! Настоящего!
Этот спокойный голос подействовал на Кравченко сильнее всех воплей Сакульского. Он решился.
– Мой долг, – повторил он уже тверже, – доложить обо всем становому приставу в Троице. А до его прибытия… вы, господин Тарановский, будете находиться под моей охраной.
