Глава 1. Та, что глотает звезды
Пустошь Ветреных Костей встречала рассвет не светом, а хрустом.
Этот звук — ровный, механический, похожий на треск суставов великана — преследовал отряд уже третьи сутки. Он исходил из-под земли, из слоя вечной мерзлоты, которая, вопреки всем законам природы, тянулась к югу дальше, чем полагалось даже в самую суровую зиму. Леон Эрхарт, мастер артефакторной гильдии «Пепел и Оникс», остановился на гребне дюны и прижал ладонь к линзе нагрудного компаса. Стрелка не дрожала: она билась в агонии, как пойманная птица, указывая строго вниз.
— Здесь, — сказал он. Голос сел от пыли, но тишина пустоши не нуждалась в громких словах.
— Три недели пути, пятеро загнанных лошадей и один распавшийся на составные амулет, — отозвалась Мириам Коль, не поднимая головы. Она сидела на корточках в десяти шагах от него, проводила пальцами по трещине в земле. Трещина была не каменной. И не ледяной. Она светилась фиолетовым отливом, как вена, по которой всё еще текла чья-то забытая боль. — Леон, здесь пахнет не магией. Здесь пахнет памятью.
— Это одно и то же, — бросил он машинально, но сам уже знал, что она права.
Кладбище драконов было легендой, которую артефакторы пересказывали пьяными вечерами у очагов. Место, где исполины, рожденные до того, как первые люди научились добывать огонь, приходили умирать. Говорили, что их кости — не просто скелеты, а чертежи колдовских законов. Один клык древнего червя способен прожечь дыру в ткани реальности. Позвонок дает контроль над гравитацией челюсти. Ребро хранит заклинания, которые не снились даже архимагам Золотого Века.
Проблема была в том, что никто никогда не находил это место.
До сегодняшнего утра.
Мириам поднялась. Ей было тридцать два, но пустошь прибавила ей десять лет. Глаза обведены красным от ветра, в косах — серая пыль, похожая на пепел. Под левой ключицей у нее тихонько пульсировал артефакт-приемник — пластина из полированного гагата, которую она вживила себе сама два года назад. Тогда она поклялась, что больше никогда не будет работать вслепую.
— Отойди, — сказала она.
Леон отошел. Он знал эту интонацию. Когда Мириам говорила коротко, лучше было не задавать вопросов.
Она вытянула руку, и воздух перед ней начал складываться в ломаную геометрию. Сначала возникло кружево — тонкое, каллиграфическое, словно кто-то рисовал микроскопом на стекле. Потом рисунок углубился, засветился алым изнутри, и земля под ними вздохнула — медленно, по-китовьи, будто просыпаясь после тысячелетней спячки.
Трещина расползлась.
То, что открылось отряду, заставило замереть даже опытного следопыта Яна Безликого, который не удивился бы, увидев собственную голову на блюде. Потому что это было не кладбище.
