Пролог.Девочка Которая слишком долго спала
Первое, что Софья помнила из своей новой жизни, — это холод. Не тот холод, который был в блокадном Ленинграде, когда она лежала на кровати, укрытая двумя одеялами, и слушала, как мать шепчет молитву. Это был другой холод. Ровный. Гладкий. Бесконечный. Как будто её обернули в белую простыню и положили на полку. И забыли.
Но это было не самое страшное. Самое страшное началось потом. Когда она поняла, что не может двигаться. Не может говорить. Не может открыть глаза. Но она слышала. Всё слышала. Каждый вечер. Каждую ночь. Мать садилась в кресло, смотрела на неё и говорила:
— Софья, девочка моя. Ты такая красивая. Ты такая белая. Ты никогда не состаришься. Ты никогда не заболеешь. Ты будешь со мной. Всегда.
Софья хотела крикнуть: «Мама, я не хочу быть красивой! Я хочу быть живой! Я хочу есть хлеб! Настоящий хлеб! Я хочу мёрзнуть! Я хочу плакать! Я хочу умереть!» Но она не могла. Фарфор не давал ей голоса.
А потом она почувствовала, как что-то ползёт по её коже. Изнутри. Медленно. Как черви. Как гниль. Фарфор был живым. Он рос. Он прорастал сквозь неё. Он заменял её. Сначала пальцы. Потом руки. Потом лицо. Она чувствовала, как её глаза превращаются в стекло. Как её рот застывает в улыбке. Как её сердце — ещё живое, ещё бьющееся — оказывается запертым в белой глазурованной тюрьме.
Иногда она слышала, как кричат другие. Николай. Владимир. Татьяна. Они кричали внутри своих кукол. Беззвучно. Бесконечно. Но мать не слышала. Мать улыбалась и говорила:
— Какие вы красивые. Какие вы белые. Вы мои. Навсегда.
Годы шли. Мать старела. Софья — нет. Она оставалась девочкой с косичками. С бантиками. С улыбкой. Которая никогда не менялась. Которая была нарисована. Которую вылепили. Как куклу. Как вещь. И каждый год в её день рождения мать приносила торт. Ставила его перед полкой. Зажигала свечи. И говорила:
— С днём рождения, Софья. Ты не стареешь. Ты моя вечная девочка.
А потом свечи гасли. И в темноте Софья слышала, как что-то скребётся внутри её фарфорового тела. Что-то, что хотело выйти. Что-то, что не могло.
А потом в дом пришли люди. Софья услышала шаги. Много шагов. Мужской голос. Женский голос. И голос матери — старый, усталый, но счастливый:
— Вы пришли. Спасибо. Я думала, никто не придёт.
И тогда Софья поняла: это её шанс. Единственный. Последний. Она должна сказать. Должна попросить. Должна сделать то, что не могла делать восемьдесят лет. Она повернула голову. Медленно. С трудом. Как будто фарфор был слишком тяжёлым для того, что было внутри. Что-то хрустнуло. Что-то треснуло. Из трещины на шее потекла белая жидкость. Густая. Тёплая. Как гной. Как молоко. Как смерть.
