(Серия «Сосуды». Книга первая. Расширенная версия с новыми персонажами)
Пролог. Девочка, которая слишком долго смотрела на стекло
Лиза Берг впервые поняла, что в оранжерее кто-то есть, когда ей было семь лет. Она стояла перед фигурой мальчика с дудочкой — Алёши, сына прадеда, умершего от скарлатины в девять лет, — и смотрела на его стеклянное лицо. Мальчик улыбался. Улыбка была тонкая, чуть кривая, как трещина на льду.
Лиза знала, что если долго смотреть на стекло, можно увидеть своё отражение. Но в этот раз она увидела не себя. В стеклянных глазах Алёши что-то двигалось. Медленно, как рыба подо льдом. Лиза замерла. Она хотела позвать бабушку, но голос застрял в горле.
А мальчик вдруг поднял дудочку — всего на миллиметр, но поднял — и поднёс к губам. Лиза услышала звук. Тонкий, звенящий, как будто кто-то провёл мокрым пальцем по краю бокала. Звук шёл изнутри стекла. Изнутри мальчика.
Она выбежала из оранжереи и спряталась в своей комнате. Вечером бабушка спросила:
— Ты почему такая бледная?
— Там мальчик, — сказала Лиза. — В стекле. Он играет.
Вера Аркадьевна посмотрела на неё внимательно. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, которую Лиза потом будет вспоминать всю жизнь, — и сказала:
— Это тебе кажется. Стекло — это просто стекло. Оно не живое.
Она соврала. Лиза поняла это позже, когда ей было четырнадцать и она нашла в подвале дневник прадеда. Тогда она узнала, что стекло в этом доме живое. И что бабушка знала об этом с самого начала.
А ещё через семь лет, когда Лиза решила продать коллекцию и уехать в город, она поняла, что стекло не отпускает тех, кто слишком долго на него смотрел.
Часть Первая.Стекло
Глава первая. Илья. Человек, который не спал Илья Корвин не спал три года. С тех пор как умерла Анна. Она была стеклодувом — настоящим, из тех, кто работает с огнём и песком, кто превращает хаос в форму. У неё была мастерская на Лиговском, в подвале старого дома, где пахло газом и раскалённым стеклом. Илья любил приходить туда вечерами, сидеть в углу и смотреть, как она работает. Как стекло в её руках становится живым — тянется, гнётся, застывает. Он познакомился с ней в 2015-м, на выставке в Эрмитаже. Анна выставляла витраж — «Стеклянный сад», триптих с цветами и птицами. Илья тогда работал реставратором в музее, чинил старые окна и витражи. Он подошёл к её работе и долго стоял, не говоря ни слова. — Нравится? — спросила она. — Не знаю, — сказал он. — Он живой. — Это комплимент? — Это факт. Она засмеялась. У неё был смех, как звон бокалов — тонкий, чистый, с лёгкой хрипотцой. Илья влюбился в этот смех раньше, чем в неё саму. А потом — в неё. В её руки, которые всегда были в мелких порезах от стекла. В её волосы, которые пахли дымом. В её привычку говорить с ним о смерти так, будто это была старая знакомая, которая иногда заходит на чай. — Я не боюсь умереть, — сказала она однажды. — Я боюсь, что после меня ничего не останется. Ни стекла, ни памяти. Ничего. — Останется, — сказал Илья. — Я останусь. Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала: — Ты не понимаешь. Ты — не стекло. Ты не застынешь. Ты будешь жить. А я... я хочу, чтобы что-то осталось. Что-то, что можно потрогать. Что-то, что будет помнить. Он не придал тогда её словам значения. Он думал, что это просто разговоры. Что все творческие люди говорят о смерти. Что это позёрство. Он ошибался. В ту ночь она осталась допоздна. Закончить заказ — витраж для детской больницы. Илья должен был приехать за ней в полночь, но задержался на работе. Когда он приехал, мастерская горела. Пожарные сказали: короткое замыкание. Газовый баллон. Несчастный случай. Илья не поверил. Он стоял на улице, смотрел на чёрные окна подвала и думал: стекло не горит. Оно плавится. Оно течёт. Оно застывает в новых формах. Анну нашли среди осколков. Её лицо было покрыто тонкой сеткой трещин — как будто она сама стала стеклом. С тех пор Илья не спал. Точнее, спал — но плохо, урывками, с таблетками и без снов. Он перестал работать с витражами. Перешёл на описи и реставрацию. Старое стекло, музейное, мёртвое. Оно не горело. Оно не плавилось. Оно просто было. Он думал, что так будет всегда. Пока не позвонила Вера Аркадьевна Берг. — Мне нужен реставратор, — сказала она. Голос был сухой, как старая бумага. — Для описи коллекции. Частное собрание. Стекло. Довоенное. — Я не работаю с частными коллекциями, — сказал Илья. — Я заплачу вдвое. Он помолчал. — Хорошо. Он не знал, почему согласился. Может, из-за денег. Может, из-за бессонницы. А может, потому что в её голосе было что-то знакомое — то же самое, что он слышал в своём, когда смотрел в зеркало. Голос человека, который слишком долго живёт с чем-то, о чём не хочет говорить.
