Под шёпот кровавой луны мёртвые учатся говорить стихами, а живые — молчать навеки.
Кровавая Луна висела над миром, словно гигантский, налитый гноем глаз, безучастно взирающий на агонию земли. Её тусклый, ржавый свет не разгонял тьму, а лишь пропитывал её, делая густой и вязкой, как остывающая смола. Воздух был пропитан запахом гнили и озона — предвестником близкой грозы. Холодный, пронизывающий ветер гнал по чёрной, маслянистой воде реки тяжёлые волны, которые с глухим, утробным ворчанием бились о бетонные опоры разрушенного моста. Где-то вдалеке, в мёртвом городе, скрипел на ветру ржавый лист железа, и этот звук, многократно отражённый эхом пустых улиц, казался стоном самого мироздания.
Вода в реке была неспокойна. Она шла мелкой рябью даже там, куда не доставал ветер, словно что-то огромное ворочалось в её ледяных глубинах. И вот поверхность взорвалась фонтаном брызг. Из воды, ломая гнилые доски старого причала, вырвалась фигура. Это был не человек. Обрывки камуфляжной формы свисали с его раздутого, посиневшего тела, сквозь лопнувшую кожу белели осколки рёбер. Вместо лица — оскалившаяся маска смерти с пустыми глазницами, в которых тлел тот же багровый огонёк, что и в зените. Существо издало низкий, булькающий хрип, и из его пасти хлынула чёрная вода вперемешку с кровью.
За первой тварью из реки полезли другие. Они карабкались на берег неуклюже, но с пугающей целеустремлённостью. Их были десятки — бывшие солдаты, утопленники, жертвы давних экспериментов. Их движения сопровождались влажным хрустом суставов и тошнотворным чавканьем разлагающейся плоти. Они стекались к одинокой фигуре человека, стоявшего на пригорке у кромки воды. Он не двигался. Ветер трепал полы его потрёпанного плаща.
Человек медленно поднял руку. В ней не было оружия. Только потрёпанный блокнот. Он открыл его дрожащими от холода пальцами. Первые строки сорвались с его губ — не крик, а тихий, срывающийся шёпот, который, однако, был слышен отчётливо и ясно на фоне шума ветра и хрипов мертвецов. Это были не просто слова — это была поэзия отчаяния и ярости. Строки о павших братьях, о предательстве и о луне, что стала палачом.
И мёртвые остановились. Их хрип оборвался. Пустые глазницы уставились на поэта. Багровый свет в них начал медленно гаснуть, сменяясь тусклым серым пеплом. Существа замерли, словно скованные невидимыми цепями слов. Но это длилось лишь мгновение. Луна вспыхнула ярче, посылая вниз новый импульс кровавой энергии. Мертвецы вздрогнули и с удвоенной яростью бросились вперёд. Поэзия была бессильна против воли того, кто управлял ими с небес.
