ЧАСТЬ I. Сумерки города N
Вечерний город N остывал неохотно. Днём он набрал жар, и теперь держал его в треснувшем асфальте, в бордюрах, в кирпиче. Стены ещё отдавали тёплым, чуть липким – ладонь прижимаешь, и кожа потом помнит не форму, а температуру. Воздух в узких улицах стал прохладным, сухим, с пылью, бензином и сырой штукатуркой. Между домами лежала тень такой плотности, что через неё не проходили – в неё ставили ногу, как в воду. У границы света ступня на долю секунды задерживалась. Голень собиралась. Не привычка. Проверка глубины.
Фонари зажглись рано. Жёлтый свет не разгонял остатки дня, он вырезал пятна – как если бы экономили электричество и человеческие лица. Пятна ложились на тротуар порциями, цеплялись за выступы, и тени не уходили: у них появлялись края. По краям проще мерить расстояния, чем по самой улице.
Он шёл по городу так, как входил в любой другой: чуть замедлив шаг, слушая не столько звуки – машины, редкие голоса, хлопки дверей, – сколько их отдачу в теле. С каждым десятком метров он проверял невидимый список, будто сверялся с приборной панелью. Дыхание ровное. Плечи не подняты. Челюсть не сжата. Голод не царапается. Он просто лежит под рёбрами плотным тёмным грузом, как внутренняя тень, с которой удобно жить, если её назвать словом – и не трогать.
На вдохе воздух цеплял горло сухим слоем пыли. На выдохе в груди отзывалась короткая тугая нота. Словно кто-то проверял натяжение струны и не спрашивал разрешения.
Высокий, без резких линий, но собранный. Чёрное пальто – не цеплялось за облезлые кусты и не ловило взгляд дольше, чем неизбежно. Рубашка – будто только что выглаженная, хотя он шёл уже не первый час. Ботинки, к которым почему-то не липла грязь. Лицо – нейтральное, из тех, которые потом вспоминают словом “какой-то”. Глаза выбивались: светлые, спокойные, слишком внимательные. Он задерживал взгляд на людях на долю секунды дольше, чем принято, не разглядывая черты – отмечая то, что идёт от человека в воздух: усталость, тугую тревогу, скрытую агрессию. Иногда кожа у прохожих реагировала раньше головы: дёргалось плечо, пальцы сами сжимались в кармане. Тело у людей честнее, чем разговор.
Его звали Адам. Этого имени хватало в каждом городе. Для города N – тоже. Даже не обязательно произносить его вслух: оно сидело где-то между воротником и тёплой кожей, как бирка, которую не отрывают.
Утром он решил: очередной город N. Вокзал с тем же кофе из автомата, потной одеждой, усталостью и слегка протухшей надеждой, одинаковой на всех перронах. К вечеру ощущение сдвинулось. Фон здесь был не таким. В воздухе оставалось больше остаточного холода, чем тепла; больше той глухой пустоты, которая появляется там, где страх из людей выкачивают долго, методично. Не громко. Просто – регулярно. Остаётся оболочка, обученная двигаться по привычке, и привычка становится почти приличием.
