Он проснулся от того, что его собственное тело перестало быть его.
Игорь Грачёв лежал на кушетке в лабораторной тишине, и нанодатчики на висках всё ещё шептали ему о нейронной активности. Тонкий, назойливый шёпот, похожий на голос насекомого, запертого в черепной коробке. Обычно мозг отфильтровывает этот гул, но теперь фильтр исчез. Игорь слышал каждое возбуждение, каждый синаптический разряд, каждый электрический импульс, пробегающий по извилинам. Это было похоже на то, как если бы ты вдруг начал слышать собственный кровоток — влажное, непрерывное движение.
Ему снилось море. Бесконечное, светящееся море, но не воды, а нейронов — миллиарды мерцающих точек, соединённых паутиной аксонов. Волны перекатывались по этой нейронной сети, создавая узоры, которые невозможно было запомнить, потому что они не повторялись. Он знал, что это его собственные мысли, но они текли сквозь него, как вода сквозь пальцы, не оставляя следа. Он пытался ухватить хоть одну, но они ускользали, превращаясь в следующую, и следующую. В этом сне не было ни прошлого, ни будущего. Только вечное, неостановимое — сейчас.
Он открыл глаза. Лаборатория купалась в синеватом свете мониторов — холодном, стерильном, бескровном. Часы на стене показывали 4:17, но это было просто число, лишённое смысла. Раньше 4:17 означало предрассветную тоску, тишину, в которую можно провалиться до утра. Теперь — только комбинация цифр. Время перестало быть временем. Оно стало меткой, которую он больше не умел читать.
Он сел, и его тело отозвалось мгновенно — без привычной утренней скованности, без ломоты в суставах. Провёл ладонью по лицу. Ему сорок семь, но зеркало на стене показывало мужчину лет двадцати пяти. Исчезла седина, исчезли залысины, даже цвет глаз стал ярче — будто кто-то усилил контрастность изображения. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Раньше, когда смотрелся в зеркало, он видел человека, который устал, который боится старости, который сожалеет о чём-то и надеется на что-то. Теперь он видел только биологический объект — симметричные черты, гладкую кожу, ясные глаза. За ними не было ни страха, ни надежды, ни сожаления. Только ровный, бесконечный покой, который был страшнее любой боли. Он попытался вспомнить, каково это — смотреть на себя и чувствовать себя. И не смог. Зеркало показывало чужого человека.
Игорь подошёл к окну и прикоснулся пальцами к стеклу. Стекло было холодным — он знал это умом, потому что видел лёгкий конденсат на внешней стороне, но его пальцы не чувствовали холода. Они не передавали ничего. Ни текстуры, ни температуры, ни сопротивления поверхности. Только знание: «Я касаюсь стекла». Это знание было плоским, как чертёж, как строка в инструкции.
