— Нельзя жить ни прошлым, ни будущим, потому что ни того, ни другого мы по сути не знаем, — Адам Петрович смотрел на меня, по-птичьи склонив голову на бок. — Или вы в самом деле считаете, что прошлое, я подчёркиваю, ваше прошлое известно вам от и до?
Он уставился на меня немигающим взглядом, ожидая ответа. Спорить не хотелось. Уже давно я утратил юношескую привычку спорить, с жаром доказывая свою точку зрения, не всегда, впрочем, правильную. К тому же в словах старика чувствовалось зерно истины.
В детстве я любил читать. Мне очень нравилась одна книга, единственным недостатком которой было то, что главной героиней автор сделал девочку. Этот факт печалил меня лишь потому, что я не мог поделиться своим восторгом от чтения с другими мальчишками.
Начиналась она так: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тринадцать лет. Это уже очень порядочно. И за всю мою жизнь у меня не было ни приключений, ни увлечений и вообще никаких интересных случаев…»
Я хорошо запомнил эти слова, повторяя их про себя время от времени. Они единственные очень подходили к моей жизни. Даже сейчас я могу сказать: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тридцать пять лет... ну, и дальше по тексту».
Казалось, прошлое чисто и прозрачно, изучено до мельчайшей детали, конечно же скучной и обыденной, но где-то в глубине сознания копошилась назойливая мысль, что память меня подводит, скрывая в подсознании нечто важное, прорывающееся порой наружу яркими вспышками: руки, голос, бесконечный снег за окном, дети, тянущие санки с бесформенным грузом, кукла на подоконнике. Воспоминания будто бы мои и в то же время чужие.
Адам Петрович не отрывал от меня взгляда, и я сказал только для того, чтобы хоть что-то ответить:
— Про моё прошлое мне всё известно. Я мог забыть какие-то мелочи, но главное я помню хорошо.
Старик улыбнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.
— Друг мой, вы ещё так молоды, так наивны. Когда-то и я был таким же. Но это пройдёт. Всё проходит.
Адам Петрович старомодно поклонился и ушёл. Мама сразу же набросилась на меня с упрёками.
— Саша, как ты мог нагрубить такому человеку?
— Разве я сказал что-то грубое?
— Нет! Но твой тон!
Маме всегда казалось, что я не умею владеть голосом. Постоянно упрекала меня за грубость, которой я и не замечал.
— Кстати, где ты отыскала этого странного старика? — поинтересовался я.
— Боже мой, Саша, он вовсе не странный!
— К тому же староват для тебя, не думаешь?
Мама рассмеялась и шутя хлестнула меня по плечу полотенцем:
