АЗБУКА
Глава первая. Культармеец
Апрель 1924 года. Поезд полз через архангельские болота, как раненое животное. Екатерина Петровна Морозова, двадцати четырёх лет отроду, она принадлежала к последнему выпуску Бестужевских курсов, но диплом уже получала в стенах Петроградского университета, наспех перекраивавшего старые гуманитарные программы под нужды советской республики. В кожаной папке лежал её диплом и мандат: организовать пункт ликвидации безграмотности среди взрослого населения деревни Заозерье.
Она была живым парадоксом: её ум был воспитан на вольной академической традиции, а теперь ей вручили поручение нести «свет пролетарской культуры» в самую глухую тьму. Но этот разлом был не главным. Главный страх был глубже, личный.
Её отца, Петра Николаевича, инженера-идеалиста, верившего, что просвещение и техника вытянут Россию из тьмы, «взяли» в 1919-м. Не как дворянина, а как «вредителя». Чья-то завистливая резолюция, чей-то неразборчивый донос в чаду Гражданской войны. Расстреляли быстро, почти между делом. Мать, умирая от голода в 21-м, сжимала её руку уже не материнской, а птичьей лапкой и хрипела: «Он ошибся не в идее… в силе. Знание не защищает. Защищает только… нужность. Стань нужной, Катя. Такой нужной, чтобы твоё дело… нельзя было отменить доносом.»
Екатерина выполнила завет. Знание стало её крепостью, её фортификацией. Пока она выполняет план – она под защитой. Пока она несёт свет – она часть машины, а не пыль под её колёсами. Эта мысль была единственным, что заглушало страх.
Деревня Заозерье была продолжением болота. Два десятка почерневших изб стояли у чёрной воды озера Круглое. Воздух пах гнилым тростником и вековой безнадёгой.
Председатель сельсовета Федот, лицо как из сырого дерева, пробурчал:
– Изба у Анфисы, вдовы. Работать будешь в часовне. Иконы вынесли, теперь там клуб.
Изба Анфисы была тёплой и тёмной. Хозяйка, женщина с оспинами, молча поставила миску тюри – хлеб, крошенный в мутный квас. Говорила отрывисто: «воззри» вместо «посмотри», «чадо» вместо «ребёнок».
Ночью Екатерина услышала за стеной монотонное бормотание. Прильнула к щели: Анфиса сидела перед божницей, где вместо икон лежали пучки трав, берестяной конус с насечками и связка тонких деревянных пластин – тоже с вырезанными узорами, но другими, более простыми. Женщина водила пальцем по этим насечкам и напевала густым, низким голосом – не молитву, а разговор с кем-то невидимым.
Глава вторая. Часовня
В старой часовне пахло мышами и тленом. На первое занятие пришли семеро: пятеро мужиков средних лет со скрещенными руками и две молодухи, сгорбившиеся, прячущие ладони в подолах. Лица были пустыми, как вытоптанное поле.
