Кира Новак проснулась за четыре минуты до сигнала.
Это было её личное достижение, маленькая победа над системой, которая расписывала жизнь обитателей бункера по минутам уже девятнадцать лет. Внутренние часы срабатывали безотказно: сначала приходило ощущение тяжести в груди, затем холод от стены касался левого плеча, и только потом, когда сознание уже полностью возвращалось в тело, динамик под потолком издавал короткий электронный писк. Сигнал означал начало нового цикла. Семь утра по бункерному времени. Утра, которого никто никогда не видел, потому что солнце над Якутией больше не всходило. Наверху, в четырёхстах метрах над головой, царила вечная ночь, нарушаемая только тусклым мерцанием ледяной пыли, которую ветер гнал по бескрайней белой равнине уже почти два десятилетия. Кира не видела поверхности с тех пор, как спустилась в бункер, но память сохранила образ заснеженной тундры, уходящей к горизонту под серым, умирающим небом. Иногда память казалась ей более реальной, чем окружающая действительность, и она не знала, хорошо это или плохо.
Она открыла глаза и упёрлась взглядом в серый бетонный потолок, покрытый сеткой тонких трещин. Трещины появлялись каждый год — бункер медленно, но неумолимо сжимался под тяжестью четырёхсот метров вечной мерзлоты. Инженеры уверяли, что конструкция выдержит ещё не менее полувека, но Кира знала, что инженеры врут. В бункере все врали, потому что правда была слишком тяжёлой, слишком холодной и слишком беспросветной, чтобы носить её с собой каждый день. Правда заключалась в том, что рано или поздно бетон не выдержит, и тогда четыреста метров льда и камня обрушатся вниз, погребая под собой одиннадцать тысяч жизней, все их надежды, страхи и плакаты с изображением Саймы. Правда заключалась в том, что даже если бетон выдержит, ресурсы бункера не бесконечны, и каждый прожитый день приближает их к точке, за которой начинается голод, а за голодом — хаос. Правда была слишком тяжёлой, и Кира предпочитала не думать о ней по утрам.
Она села на кровати и привычным движением нащупала ногами ботинки. Обувь в бункере была одинаковой у всех: грубые ботинки из синтетической кожи, произведённой в одном из цехов третьего уровня. Кожа была жёсткой, плохо гнулась и холодила ступни даже через две пары носков. Настоящую кожу, как и настоящее мясо, здесь не видели уже много лет — последнее животное, свинья по кличке Матильда, умерло от старости восемь лет назад, и с тех пор единственным источником животного белка оставались чаны с бактериями и дрожжами, булькающие в недрах пищевого цеха. Кира натянула ботинки, сильно затянула шнурки, размяла пальцы ног внутри, пытаясь разогнать кровь. Холод в бункере был не таким убийственным, как на поверхности, но постоянным, проникающим в кости, заставляющим людей кутаться в несколько слоёв одежды даже в жилых отсеках.
