Утро в Заворотино началось с таким старательным спокойствием, будто деревня за ночь решила стать приличным населенным пунктом. Печь у Агафьи Ладиной тянула исправно, чайник на плите ворчал самым обычным образом, половик у порога лежал смирно, а скалка на столе снова выглядела простой кухонной скалкой, а не предметом, которым вчера едва не решилась судьба межмирового сообщения. Агафья поставила на стол миску, просеяла муку, достала соль и строго посмотрела на скалку: на боку у той осталась маленькая вмятина, напоминавшая, как ночью по двору метался Архип Чудин в меховой шапке, валенках и рукавицах, а она решила, что к ней явился пришелец за «образцом человека».
— Лежи, — сказала она скалке. — Сегодня у нас мирный день.
Скалка не ответила, и это было приятно. После вчерашнего Агафья особенно ценила предметы, которые не разговаривали, не светились, не требовали документов и не называли ее «земной гражданкой с повышенной ударной активностью». Она вытерла руки о передник, налила в ковш воды и заставила себя не смотреть в сени, где на крючке висела чужая шапка — серая, помятая, с пришитым ухом и следом вчерашней пыли. Архип забыл ее, когда уходил от Агафьи после всех объяснений, охов, ахов и перевязки головы.
Забыл или оставил нарочно — с него станется. Этот человек мог забыть в чужом доме хоть гайку, хоть рукавицу, хоть собственную совесть, а потом неделю ходить за ней под видом срочного дела. Агафья сняла шапку с крючка двумя пальцами, донесла до двери и остановилась: на улице было сыро, от огородов тянуло холодком, и если вывесить шапку наружу, мех отсыреет. Потом Архип будет ходить в своей дурацкой ушанке, кашлять, щуриться виновато, а деревня скажет, что Агафья Ладина человека после ранения еще и простудила.
— Не из жалости, — буркнула она и повесила шапку обратно. — Из порядка.
За окном с такой силой грянул петух, что в буфете звякнула чашка. Генерал Громыхало, бывший до недавнего времени просто Васькиным потомком с дурным характером, после портальной истории стал говорить человеческим голосом и пользовался этим без стыда.
— Подъем! — проревел он из курятника. — Личный состав, проверить перья, клювы и моральную готовность!
Агафья распахнула форточку и высунулась наружу. На дворе еще держалась серая утренняя сырость, куры топтались у поилки, а сам Генерал стоял на жердочке грудью вперед, будто принимал парад.
— Генерал, я тебе сейчас проверю моральную готовность в суповой кастрюле.
Во дворе наступила короткая, но выразительная тишина. Рябая курица спряталась за корыто, молодая черная замерла с открытым клювом, а Генерал Громыхало кашлянул так вежливо, будто сам понял: службу начал громче, чем требовалось уставом.
