Камень Рассвета
Ветер с белых гор, Агрыдага, приносил на площадь Аль-Кыяма предчувствие снега. Но тысячи людей, собравшиеся у подножия Мраморной лестницы, не чувствовали холода. Их лица, обращённые к вершине, горели фанатичным жаром. Они пришли увидеть чудо. Они пришли увидеть, как их король, Его Святейшество Карим I, возьмёт в руки будущее. Дамир, капитан королевской стражи, стоял на привычном месте – в трёх шагах позади и левее трона, высеченного из цельной глыбы яшмы. Его ладони в железных перчатках лежали на эфесах коротких мечей. Взгляд, скрытый забралом шлема с волчьим гребнем, методично сканировал толпу, искал малейшую угрозу. Но сегодня угроза, если она и была, исходила не из толпы. Она исходила с трона. Карим, человек, которого Дамир знал с детства как мудрого наставника, в последние месяцы стал чужим. Его кроткие глаза потемнели и углубились, а речи, всегда полные поэзии и милосердия, теперь звенели сталью единой, неоспоримой истины. «Раздробленный мир болен, – провозгласил он неделю назад на Совете Султаратов. – Его разрывают на части мелкие алчные правители. Нужна одна рука, один закон, одна вера. И у нас есть средство, дарованное самими духами гор». Этим средством был Камень Рассвета. Артефакт древней эпохи джиннов, потерянный и вновь обретённый в глубинах Агрыдага. Гладкий обсидиановый овал, величиной с человеческое сердце, теперь покоился на бархатной подушке в центре площади, на специальном каменном пьедестале. Говорили, что внутри него пойман первый луч утреннего солнца. Но Дамир слышал и другое. Шёпот в казармах, оборвавшийся при его появлении. Старую легенду, которую рассказывали ещё его деду. Сила Камня пробуждается не солнцем. Она требует жертвы. Не простой. Жертвы первого лица государства. Чужака, который осмелится назвать себя владыкой на земле Башкорта. И теперь, глядя, как Карим поднимается с трона, облачённый не в королевские халаты, а в простые белые одежды священнослужителя, Дамир почувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Король спустился по ступеням к пьедесталу. Тишина стала абсолютной, давящей. Карим воздел руки. «Народ Башкорта! Духи гор внемлют нам! Сегодня мы свершим акт величайшей милости. Мы принесём свет истины тому, кто больше всех во тьме!» Из прохода у подножия лестницы вывели фигуру в рваных одеждах, со связанными за спиной руками. Человек спотыкался, голова его была покрыта мешком. Стража привела его к пьедесталу и насильно поставила на колени перед Камнем. Сердце Дамира упало. Он узнал походку, форму ушей, золотой ободок на запястье, видный из-под рукава. Эмир Султаната Джандара, сосед и давний соперник, неделю назад взятый в плен в пограничной стычке. Пленник, чьё освобождение уже обсуждалось дипломатами. Карим снял мешок. Бледное, испуганное лицо эмира помертвело при дневном свете. «Ты правил, как волк, пожирая своих овец, – голос Карима звучал мягко, почти сожалеюще. – Я дам тебе шанс искупить вину. Стань искрой, от которой возгорится рассвет для всех». Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, Карим взял Камень Рассвета с подушки. Обсидиан замерцал изнутри тусклым, болезненным светом. Король прижал Камень ко лбу пленника. Раздался звук, похожий на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Эмир дёрнулся, его глаза закатились. От точки соприкосновения с Камнём по его коже поползли тонкие, светящиеся золотым трещины. Они распространялись с ужасающей скоростью, словно паутина, пока всё его тело не озарилось изнутри жутким сиянием. Исчезло всё – плоть, кости, одежда. Свет сгустился в шар, дрогнул и втянулся, как воронка, внутрь Камня. На месте эмира осталась лишь горстка пепла на ветру. Камень же засиял. Не слепяще, а ровным, тёплым, живым светом, как маленькое рукотворное солнце. Свет падал на лицо Карима, делая его одновременно божественным и нечеловеческим. Толпа замерла на секунду, а затем взорвалась рёвом восторга, ужаса и благоговения. «Рассвет! – кричали они. – Рассвет грядёт!» Дамир стоял недвижимо. Его мышцы окаменели. Он смотрел не на сияющий Камень, а на лицо своего короля. И в глазах Карима, в той самой секунде, когда свет поглотил эмира, Дамир увидел не милость и не святую решимость. Он увидел голод. Ненасытный, всепоглощающий голод власти. И понял, что только что стал свидетелем не начала спасения мира, а начала его конца. Ложь легенды стала явью. Камень питался не солнцем. Он питался душами правителей. И Карим только что нашёл ему пищу.
