Голос Элирии
Луннис не рушился сразу: миры редко умирают с громом, чаще их гибель начинается почти незаметно — с потускневших родовых нитей, с детских снов о городах, которых никогда не было, с растерянных стариков, забывающих лица собственных сыновей, и с колодцев, где по ночам появляется лунный свет, хотя небо затянуто тучами. Новорождённые всё чаще приходили в мир с истончёнными кровь-нитями, и их первый плач звучал так тихо, будто сама судьба не была уверена, стоит ли вплетать их в общий Узор.
Орден называл это естественным ослаблением. Совет Старших говорил о временном отклонении, которое можно исправить обрядами, печатями и терпением. Простые люди называли это бедой, хотя редко произносили это слово вслух, потому что в Луннисе даже страх имел нить, а за слишком громкий страх Орден умел наказывать.
Аскольд называл это правдой.
За правду его и изгнали.
Вечерние тени уже легли на плато, когда я вошла в Храм Узора, держа в руках древний гобелен моего наставника. У входа дымились бронзовые чаши с пеплом старых нитей; от них тянуло горькими травами, воском и едва заметным металлическим запахом крови, который Орден никогда не мог скрыть до конца. Над главным проходом медленно раскачивалось кадило, и тонкая струя дыма цеплялась за последние солнечные блики, прежде чем раствориться под сводами.
Серо-серебряное одеяние Хранительницы третьего круга плотно лежало на плечах и спадало к полу тяжёлыми складками; на поясе при каждом шаге тихо позванивали костяные иглы, малые печати и ножницы для тонких нитей. Волосы, тёмные и прямые, были убраны под узкую ленту служения, хотя несколько прядей выбились у висков, выдавая усталость, которую я не успела скрыть перед учениками. Гобелен был тяжелее, чем казался: старая ткань тянула руки вниз, сухие края цеплялись за пальцы, словно не хотели снова приближаться к алтарю.
Мне было двадцать девять — слишком много для наивной веры в милосердие Совета и слишком мало для той холодной покорности, которую Орден называл мудростью. Я уже умела говорить ровно, когда внутри всё дрожало, но ещё не научилась смотреть на обречённых детей так, будто вижу только учеников.
На нижней галерее ещё сидели дети. Их малые ткацкие круги стояли полукругом вокруг чаши с тёплой золой, куда они сбрасывали испорченные нити. Костяные иглы поскрипывали по дереву, кто-то шептал подсказку соседу, кто-то тихо смеялся, но вся эта детская суета звучала приглушённо, будто сам Храм требовал говорить вполголоса.
