Глава 1
Крыльцо
«Из всех чудовищ, созданных человеком, самое страшное — это он сам,
когда верит, что творит добро.»
— Из неизвестного дневника, 3101 г.
Воздух пахнет яблоками и нагретой за день сосной.
Я научился замечать запахи снова только через пятнадцать лет после того, как всё сгорело. Сначала возвращаются краски — когда перестаёшь видеть мир только в оттенках серого и пепла. Потом — вкус. Долгое время я не чувствовал ничего, кроме металлического привкуса страха на языке. Потом — запахи. И только в самую последнюю очередь, когда думаешь, что уже ничего не осталось, возвращается желание жить. Оно приходит не как вспышка, не как озарение. Оно пробивается медленно, как трава сквозь асфальт. Сначала ты просто замечаешь, что утром открыл глаза. Потом — что тебе не всё равно, есть сегодня или нет. Потом — что ты смотришь на закат и не просчитываешь, сколько минут осталось до темноты, когда станет безопасно.
Этот закат был красивым. Я сидел в старом кресле, которое Света вытащила неизвестно из какого подвала — облезлое, с выбившейся пружиной в правом подлокотнике, но удобное. Кресло помнило чью-то жизнь до меня. Может быть, того, кто сидел в нём и тоже смотрел на закаты, не зная, что мир скоро кончится. Может быть, того, кто уже не сидит нигде.
Солнце садилось за линией леса. Красно-оранжевый шар разрезал горизонт, разливая по небу полосы багрового, фиолетового, золотого. Если бы кто-то сказал мне тридцать лет назад, что я буду сидеть и смотреть на закат просто так, без цели, без расчётов, я бы не поверил. Тогда я вообще не смотрел. Я вычислял, моделировал, прогнозировал. Мир для меня был набором переменных, уравнений, зависимостей. Я видел структуру, закономерности, системы. Я не видел красоты. Я считал её лишней переменной, которую можно вынести за скобки.
Теперь я знаю: красота — это единственное, что не выносится за скобки.
Она появилась на крыльце без спроса. Как и все дети после Катастрофы — без спроса. Просто пришла туда, где, по её мнению, должно быть интересно. Стукнула дверью громче, чем нужно, но я уже не вздрагиваю от резких звуков. Тоже привычка, которая уходит годами. Первые пять лет после того дня я падал на пол от любого хлопка.
— Деда Алексей, а ты спишь?
Я не сплю. Я теперь вообще сплю мало. Организм, привыкший к режиму выживания, так и не перестроился до конца. Три-четыре часа — и хватит. Иногда меньше. Иногда я просто лежу с открытыми глазами и слушаю, как дышит Света рядом. Её дыхание ровное, глубокое. Она спит спокойно. У неё нет кошмаров. Или есть, но она не просыпается. Я её об этом не спрашиваю. Каждому нужно что-то, что принадлежит только ему. Даже кошмары.
