Село Выселки не любило суеты. Оно раскинулось в низине между двумя пологими холмами, словно прячась от больших дорог и ветров перемен. Здесь время измерялось не ударами курантов, а протяжным мычанием коровы Матвеевны по утрам, скрипом колодезного ворота да гулом комбайнов за околицей во время страды. Дома стояли основательно, на века: из толстых бревен, потемневших от дождей, с резными наличниками, которые каждое лето бабы заново красили то суриком, то яркой небесной лазурью.
Но сейчас, в конце мая, когда первая летняя зелень уже набрала сок, но еще не успела покрыться дорожной пылью, над Выселками нависло тяжелое, свинцовое небо. Тучи ползли низко, цепляясь рыхлыми животами за верхушки старых тополей. Воздух стал плотным, вязким, его можно было резать ножом — так густо он пах озоном, мокрой землей и сладковатым ароматом цветущей рябины. Природа замерла в тревожном ожидании. Даже собаки перестали брехать друг на друга через заборы, свернувшись калачиками под крыльцами.
В крайней избе, чей палисадник совсем зарос диким шиповником, жила семья Прониных. Отец, Петр Игнатьевич, был здесь человеком-легендой и одновременно пугалом для пьяниц. Механизатор первого класса, тракторист от Бога. Его ДТ-75 знал каждый клочок колхозной земли на десятки километров вокруг. Говорил Петр Игнатьевич мало, рублеными фразами, будто гайки затягивал. Лицо у него было темное, задубевшее на солнце и ветрах, испещренное глубокими морщинами, а руки напоминали старые разводные ключи — огромные, покрытые мазутной чернотой, которую не брало никакое хозяйственное мыло. Власть в доме держалась на нем. Если отец сказал «нет» — это значило, что фундамент мироздания дал трещину, и спорить с ним бесполезнее, чем плевать против ветра. Он любил сына той скупой, тяжелой любовью, которая выражается не в объятиях, а в молчаливом присутствии рядом, в обученном ремеслу и в твердой руке на плече перед уходом в армию или на большую дорогу.
Мать, Вера Тимофеевна, была полной противоположностью мужу. Маленькая, сухонькая женщина с вечно опущенными плечами, она двигалась по дому бесшумно, как монастырская послушница. Углы их избы всегда были темными от намоленных икон. Красный угол сиял тусклым золотом старого оклада Николая Чудотворца, перед которым день и ночь тлела синяя лампадка. Вера Тимофеевна верила истово, до самозабвения. Для нее любая жизненная трудность была либо наказанием Господним за грехи, либо испытанием веры. Она редко повышала голос, но ее тихий шепот молитвы действовал на домашних сильнее отцовского ремня. Она знала цену хлебу, добытому потом, и цену слезам, пролитым в темноте спальни, чтобы никто не видел женской слабости.
