Пахло в избе тиной, рыбой сушеной и настоем чабреца — тем, что мать давала отцу, чтобы тот хоть немного спал по ночам. Вельга сидела у постели и сжимала сухую руку родителя. Знала, что не переживет ночь. Морана уж на пороге стояла.
— Папенька… — шепнула Вельга, поправляя одеяло. Он открыл глаза. В них что-то блеснуло — последняя искра прежнего, сильного, смеющегося мужика, который швырял невод дальше всех и с которым никто не мог тягаться в умении чуять рыбу.
— Велька… — голос был, как треснувшая льдина. — Не кори себя. Слышишь?
— Ты поправишься, пап. Вот встану поутру, сварю уху из свежей рыбы…
— Не надо ухи, дочь. — Он попытался усмехнуться, но вышло тяжело. — Ты лучше обещай. Не бросай море. Оно… не злое. Оно справедливое.
Вельга лишь сильнее сжала ладонь отца. Отец вздохнул — глубоко, как когда-то над волнами. И этот вздох не вернулся обратно. Он обмяк. Рука стала тяжелой и холодной.
Девица не закричала. Она сидела, глядя на его лицо, и не могла поверить, что человек, который был больше самого моря, стал таким… уязвимым.
Мать вошла, бросила взгляд на дочь, мужа. Упала на колени у кровати, заливаясь слезами. Вельга молча поднялась и вышла на берег. Села на камни. Смотрела, как луна мотает по воде серебряную дорожку, и не плакала. Не могла. Внутри застыло что-то тугое, как узёл на рыбацкой сети.
***
Вельга раз за разом брала отцовскую лодку и выходила в море. Но каждый раз она возвращалась с пустыми руками.
Мать бранилась:
— Сидела б дома! Вышивала! Нет, потянуло тебя в эту воду, как отца когда-то… Погубишь себя — кто плакать будет?
Девица лишь молчала, пропуская мимо речи матери.
Она действительно не умела как отец. У неё был слух, было чутьё, но не было терпения. Сеть она ставила кое-как. Рыбу чистила плохо. Крючки теряла за милую душу. Её самая лучшая подруга, Лада, смеялась:
— Тебе не рыбачить, Вель, а сказки сказывать у костра.
Но Вельга упрямо выходила в море. Потому что там, в лёгком крене лодки и плеске волн, она иногда почти чувствовала отца. Как будто он стоял рядом, поправлял невод и ворчал: «Не туда тянешь, дочь… Левее бери…»
В тот день водная гладь была как зеркало. Вельга выгребла к дальним камням — туда, где, по рассказам отца, водился крупный сиг. Закинула сеть. Раз, другой, третий. Ничего. Только мелкая снулая плотва, которую даже кошке стыдно предложить.
Солнце поднялось высоко. Стало жарко. Вельга ослабила ворот, вытерла пот со лба. Ладонь заскребла по дереву весла — мозоли лопнули, запеклись.
— Проклятое место, — прошептала она, вглядываясь в блики на воде.
