Слой первый. Нарратив
Вера сидела у окна с самого детства — так распорядилась мама, женщина практичная и уверенная, что правильное освещение формирует правильную судьбу. Стол поставили торцом к подоконнику: делаешь уроки — и дневной свет тебе в тетрадь, а заодно и весь окрестный мир в качестве бесплатного приложения. Захочешь — отвлёкся на воробья, не захочешь — всё равно услышишь, как соседка тётя Зина кроет почём зря местного сантехника.
Потом под столом завёлся системный блок — сначала тихий, жужжащий, пахнущий тёплой пластмассой, потом уже как лучший друг.
На столе утвердился монитор, и мир за окном как-то сам собой съёжился до размера заставки. Нет, он никуда не делся — просто стал необязательным. Как радиоточка на кухне: вроде и говорит что-то, но можно и не слушать.
Ей было двенадцать. Возраст, когда ноги уже не помещаются под столом так же вольготно, как раньше, а в голове ещё помещается всё подряд. За окном дети прыгали через скакалку, разлиновывали асфальт мелом под классики и орали «Салочки-выручалочки!» с такой отдачей, что стёкла дребезжали в окнах.
Среди них — Юлька. Подружка с детсадовских времён, из тех отношений, которые не выбираешь, а просто наследуешь, как цвет глаз или мамину манеру поджимать губы. В школе сидели за одной партой, что окончательно закрепило их статус: «Вера-с-Юлькой» — произносилось слитно, как имя мифического существа о двух головах. У Юльки были вечно сбитые коленки — она обрабатывала их зелёнкой так щедро, что, казалось, лечит не рану, а сам факт существования коленей. И два хвостика, которые торчали в разные стороны, как антенны, ловящие сигнал от какой-то своей, отдельной, невзрослой цивилизации.
Вера видела, как Юлька носится по двору, и морщилась — почти рефлекторно, как от кислого. Пыль столбом, пот ручьями, и главное — глупость. Глупость была не в самих играх — в классики они когда-то прыгали вместе,— а в том, с какой радостной, неоправданной серьёзностью вся эта дворовая жизнь себя воспроизводила. День за днём одно и то же, как заевшая пластинка, только пластинка не потеет и не орёт под окнами.
Сама Вера в это время проходила уровень за уровнем в платформере — ярком, с динозавриками, которые существовали по куда более внятным законам. Динозаврики прыгали под пальмами, собирали бананы и никогда не потели. Они умирали красиво — исчезали вспышкой пикселей — и так же красиво воскресали с новой попытки, без единого намёка на сбитую коленку или необходимость мазаться зелёнкой. Это был мир, очищенный от физиологии, и Вера ценила эту чистоту, как ценишь тишину, в которой наконец-то можно расслышать собственные мысли — или их отсутствие.
