Слой первый:
Утро пришло золотым лучом.
Он пробил щель в старой черепице, проткнул пыльный воздух чердака и лёг мне прямо на грудь. Тёплый, почти живой. Я чувствую его кожей — которой у меня уже семьсот лет нет.
Паук в углу зашевелился. Он живёт здесь давно, я помню, как он появился крошечной точкой, ткал свою паутину, ловил мошек, взрослел, умирал, и снова появлялся — уже другой, но такой же. Пауки не смотрят на меня. А люди смотрят.
Мой друг покинул меня.
Он ушёл туда, куда уходят все люди. Только я не могу. Я остался. Его вещи — книги, бумаги, старая трубка — всё это перенесли на чердак, сложили в углу и забыли. А я упал в щель между досок и лежу здесь теперь.
Сколько прошло? Век? Два? Кто знает. Люди приходят, уходят, тащат на чердак старые кресла, сундуки, рассохшиеся рамы. Иногда берут что-то обратно. А я всё лежу. Никому не нужный, никем не замеченный.
Но я чувствую: скоро меня найдут.
Кто-то придёт. Обязательно.
Я жду.
Меня звали Соломон. Или не Соломон? Стёрлось. В памяти остались только обрывки: рынок в Лахоре, запах шафрана и шёлка, крики погонщиков верблюдов, и собственное имя, которое я повторял, когда надо было подписать договор. Бен Иегуда? Бен Давид? Неважно. Важно, что я был человеком.
Я торговал тканями. Лахорский шёлк ценился в Каире выше золота. Я арендовал две каюты на ганзейской когге — грузное судно, которое должно было доставить меня и мой товар через океан к африканским берегам. План был прост: продать, закупиться пряностями, вернуться и стать богаче. Я был молод, полон надежд и глупой веры в то, что завтра будет таким же, как сегодня.
На корабле был колдун.
Я узнал его не сразу. Он сидел в углу трюма, перебирал какие-то кости, бормотал на языке, которого никто не понимал. Матросы обходили его стороной, но я-то человек деловой — мне что колдун, что плотник, лишь бы не мешал. А он и не мешал. Пока мы не сели играть в нарды.
Я выигрывал. Раз за разом. Он злился, сбрасывал фишки, требовал реванша. К утру он был должен мне целое состояние. А когда я потребовал расплаты, он улыбнулся — криво, страшно, одними уголками губ.
— У меня нет денег, — сказал он. — Но есть кое-что ценнее. Каменья. Пойдём, покажу.
И повёл меня в свой закуток.
Там он достал шкатулку, открыл… и я провалился в темноту.
Очнулся я уже не человеком.
Я был внутри чего-то тёплого, липкого, сжимающегося. Хотел закричать — и не смог. Тело не слушалось. Вместо рук — крошечные лапки, вместо ног — хитиновые сегменты, вместо лица — застывшая маска жука.
Я был фигуркой. Фигуркой жука внутри янтаря, в которой билось человеческое сознание.
