Часть первая: Холод камня
Возвращение в Локацию Зеро не было похоже на бегство. Это было погружение в вакуум. Лекс спускался по знакомому, грубо вырубленному в скальной породе лазу, и с каждым шагом, с каждым метром, отделявшим его от поверхности, от серого, промозглого неба, от вездесущей, давящей тишины «Пасти», он чувствовал, как мир звуков, запахов и даже ощущений медленно, но неотвратимо отступает, сжимается, словно шагреневая кожа, оставляя его в коконе абсолютной, всепоглощающей пустоты. Его собственные шаги — хруст каменной крошки под тяжелыми, стоптанными ботинками, глухое эхо, мечущееся между неровных, покрытых влажными подтеками стен, — казались единственными звуками во всей вселенной. Дыхание — хриплое, неровное, с присвистом из-за сломанного в одной из прошлых жизней и неправильно сросшегося ребра — звучало в этой тишине оглушительно громко, словно работа древнего, неисправного пневматического насоса.
Он не считал ступени. Не смотрел по сторонам. Его воспаленные, слезящиеся от усталости и напряжения глаза были прикованы к одной-единственной точке — к слабому, едва заметному, зеленовато-голубому свечению, что пульсировало далеко внизу, в самом сердце этого каменного лабиринта. Свечению, которое было его единственным ориентиром. Свечению, которое он так хорошо узнал за те дни, что провел здесь, в этой древней, пропитанной «Скверной» усыпальнице.
Он нес с собой два груза. Один — физический, ощутимый, давящий на израненное, ноющее плечо. Молот. Тот самый, что он подобрал у края «Пасти», уже уходя, повинуясь какому-то смутному, иррациональному импульсу, в котором сам себе боялся признаться. Тяжелый, черный, молчаливый. Его руны, которые во время боя горели ярким, призрачным светом, теперь были темны и безжизненны. Он сделал свою работу. Выполнил свое предназначение. Уравнял шансы. И теперь, в его руках, он был просто куском металла. Но Лекс не мог его бросить. Не мог оставить там, на краю разлома, словно ненужный, отслуживший свое инструмент. Он чувствовал, что это оружие, это древнее, чудовищное порождение «Скверны», еще не закончило с ним. Что его путь, их общий путь, еще не завершен.
Второй груз был невесомым, но оттого не менее тяжелым. Он лежал в нагрудном кармане его истрёпанной, пропитанной потом, кровью и въедливой пылью куртки, у самого сердца. Костяной осколок. Маленький, гладкий, тщательно отполированный до блеска. Он был теплым. Всегда теплым, независимо от температуры окружающего воздуха. Словно в нем, в этом крошечном фрагменте чьей-то жизни, запертой когда-то в костяной тюрьме Палача, всё ещё теплилась искра. Искра не «Скверны», не магии, не системной силы. Искра обычной, человеческой теплоты. Любви. Памяти. Того, что Палач потерял, а он, Лекс, сам того не ведая, вернул ему в последние минуты его бесконечной жизни. И теперь этот осколок, эта память, этот завет — «Не становись мной» — был с ним. Постоянно. Напоминая о себе теплом у сердца при каждом вдохе, при каждом ударе.
