Серая мгла Т-4 встретила их не тишиной, а её противоположностью — низким, вибрирующим гулом, сотканным из множества звуков, которые, наслаиваясь друг на друга, создавали симфонию умирающего, но всё ещё живого города. Где-то далеко, на самой границе слышимости, ухали тяжёлые пневматические молоты на разборке остовов старых грузовых кораблей, выброшенных на берег подземного озера ещё во времена Коллапса. Им вторил надрывный, полный механической боли вой сервоприводов гигантских портовых кранов, которые, повинуясь заложенной столетия назад программе, всё ещё пытались передвигать несуществующие грузы. Ближе, буквально в соседнем квартале, хрипло и надсадно лаяла собака-мутант — огромная, облезлая тварь с непропорционально большой головой и светящимися в темноте бельмами глаз. Ей отвечал человеческий крик, полный не боли или ужаса, а какой-то бытовой, усталой, почти ритуальной злобы — так кричат люди, для которых агрессия стала единственным способом коммуникации с миром.
Лекс и Моль стояли, прижавшись к ржавой, покрытой многолетними подтёками и наслоениями краски стене бывшего трамвайного депо. Они втягивали в себя этот воздух, словно измученные жаждой путники, добравшиеся до источника. После стерильной, давящей на барабанные перепонки тишины Чрева Т-3, после космического, всепоглощающего безмолвия насосной станции, где обитали Молчаливые — эти студенистые, непостижимые существа, живущие по законам иной физики, — даже эта какофония, эта симфония распада и агрессии, казалась глотком живительной влаги. Грязной, искалеченной, агонизирующей в конвульсиях, но — жизни. Настоящей, пульсирующей, непредсказуемой жизни, в которой были свои правила и свои, пусть и извращённые, формы.
Однако почти сразу же, словно в насмешку над этой иллюзией безопасности, органы чувств Лекса, заточенные сотнями смертей и возрождений на малейшие признаки опасности, на неуловимые флюиды угрозы, забили тревогу. Его метка на запястье, та самая тонкая полоска под кожей, которая была его идентификатором, его паспортом и его проклятием, обычно пульсировавшая ровным, едва заметным, почти убаюкивающим теплом, вдруг словно ожила. Она не жгла, нет. Огонь Алого Круга, сигнализирующий о начале очередного цикла охоты, погас много дней назад. Сейчас она транслировала иное. Слабый, но непрерывный, назойливый сигнал, похожий на писк комара над ухом в ночной тишине. Глобальное оповещение, та самая алая строка, объявившая его Вечной Целью и назначившая за его голову награду в сто уровней, продолжало действовать с неумолимостью хорошо отлаженного механизма. Координаты его местоположения обновлялись каждый час и транслировались в общий канал. И сейчас он чувствовал это обновление почти физически — не как информацию на интерфейсе, а как натяжение тысяч, десятков тысяч невидимых, эфемерных нитей, привязанных к его метке. Эти нити, дрожа и вибрируя, тянулись от него во все стороны, указывая на него всему огромному, голодному, жестокому Котловану. Он был маяком во тьме. Светочем, на который летели мотыльки-убийцы.
