«Штольни под Кыном копали ещё при Строгановых, а что в них лежит — того и заводчики не знали. Река знала. Река всё знает». — Из тетради заводского сторожа, найденной в Кыне
Мор пришёл с воды.
Я понял это на третий день, когда нашёл первого. Тогда я ещё не знал, что где-то под Кыном, в старых штольнях Строгановых, что-то вскрылось — то ли захоронение, то ли порода, которую лучше было не трогать. Река вошла в шахты в конце октября, когда дожди размыли берег у завода, и вернулась обратно чёрной. Кто испил из Чусовой в те дни — тот не умер. Но и не жил. Это я тоже понял позже. Тогда, на третий день, я просто нашёл тело на берегу и подумал: убили человека.
Тело лежало у камня Печка, наполовину в воде. Мужчина, ватник, кирзовые сапоги, борода. Рана под сердцем — рваная, с обломками рёбер наружу. Кровь замёрзла чёрным льдом. Я присел на корточки, держа карабин наготове, и в этот момент он открыл глаза.
Мёртвый поднялся быстро — быстрее, чем я ожидал. Он схватил меня за голень, и я почувствовал, как его пальцы, твёрдые, как промороженное дерево, впиваются в сапог. Я рванул ногу, потерял равновесие, упал на спину. Лыжи сорвались, наст подо мной хрустнул. Мёртвый тянул меня к себе, к воде, и я видел его лицо — обмороженное, с белёсыми глазами и чёрными точками зрачков, — и слышал влажное щёлканье, как будто он пытался что-то сказать, но горло не слушалось.
Я выхватил нож. Лезть в драку с ним вплотную было чистой дурью — я знал это уже тогда, — но карабин остался на снегу в двух шагах, а мёртвый был ближе. Я ударил его в шею, под челюсть, туда, где мягче. Нож вошёл, как в мокрый снег. Мёртвый дёрнулся, но хватку не ослабил. Я ударил снова, повернул лезвие. Тогда он разжал пальцы — медленно, нехотя, — и я откатился в сторону, к карабину.
Второй выстрел — в упор, в лицо. Голова мотнулась, тело рухнуло навзничь, прямо в чёрную воду. Течение подхватило его и потащило к стрежню. Я стоял на берегу, тяжело дыша, и смотрел, как мёртвый уплывает вниз по Чусовой. Он не тонул. Он плыл лицом вверх, раскинув руки, и вода несла его, как несла бы бревно.
Потом я услышал хруст за спиной.
Их было семеро. Они вышли из-за «снежных ёлок» — тех самых елей, что стояли вдоль берега в белых шубах, — и шли ко мне медленно, по одному, по двое. Ватники, телогрейки, охотничьи куртки. У одного — ружьё, у другого — топор, у третьего — кусок арматуры. Лица обмороженные, глаза белёсые. Щёлканье — теперь я слышал его отовсюду, тихое, влажное, как будто они переговаривались.
Я перезарядил карабин. Руки не дрожали. За три дня я научился не дрожать.
