5 июля 1943 года. Высота 257,4 под Белгородом.
Воздух пах раскаленным металлом, сгоревшим толом и сладковатой, тошнотворной медью. Солнце, казалось, навсегда застряло в клубах черного дыма, превратив утро в сумерки. Земля ходила ходуном не от ударов — она просто больше не была твердой. Она стала рыхлой, перемешанной с обрывками гимнастерок, щепой разбитых ящиков и гильзами всех калибров.
Старший сержант Иван Прохоров сплевывал эту землю каждые полминуты. Зубы хрустели на зубах. Его противотанковый взвод НСД-45 окапался по гребню высоты, но после третьего захода «лаптежников» — пикирующих Ju 87 — понятие «окоп» стало условным. От первой огневой позиции осталась только оплавленная станина да кисть руки наводчика Васьки Сомова, так намертво вцепившаяся в спусковой рычаг, что ее пришлось вырубать саперной лопаткой. Самого Ваську разорвало прямым попаданием так, что хоронить было нечего.
— Ленту! — просипел второй номер, ефрейтор Гришка «Свистун», перекрикивая визг очередного минометного разрыва.
Гришка лежал за щитом орудия, его левое плечо превратилось в багровую лохмотьевую кашу. Он зажимал рану локтем, но кровь все равно густо заливала приклад ружья. Свистуном его прозвали за старый осколок в легком: когда Гришка нервничал или уставал, он начинал тонко, по-комариному свистеть на выдохе. Сейчас он не свистел. Он выл сквозь сжатые зубы.
Иван рванул из железного короба новую ленту на пять патронов. Тяжелые 14,5-миллиметровые бронебойные штуки скользили в грязных пальцах. — Готово! — крикнул он, вбивая ленту в приемник.
Справа, метрах в семидесяти, расчет младшего сержанта Петренко пытался развернуть свою «сорокапятку». Орудие уже лишилось одного колеса, а сам Петренко, голый по пояс — рубаху он отдал на бинты — прыгал вокруг лафета, матерясь сложными трехэтажными конструкциями. — Куда ты ее тянешь, черноморец?! — прохрипел Иван, прикладываясь к прицелу. — Броня лобовая у них сто миллиметров! Ты своим горохом только краску им поцарапаешь! Бей по гусеницам!
Петренко обернулся. Лицо его было белым от пыли, глаза казались черными провалами. Он кивнул, сорвал голос окончательно и махнул рукой заряжающему. Сорокапятка гавкнула зло и коротко. Снаряд ушел выше, выбив рыжий фонтан земли перед надвигающимся немецким танком.
«Тигры» шли уступом. Не торопясь, переваливаясь на воронках, как сытые хищники. Их широкие плоские башни медленно вращались, выбирая цель. Звук их моторов был низким, утробным гулом, который не столько слышался ушами, сколько отдавался болью в самих костях. Это не лязг советских дизелей, рвущих жилы. Это размеренное, уверенное дыхание смерти.
