Глава 1. Шрамы, которых нет
Пробуждение не было похоже на возвращение сознания. Оно было похоже на то, как если бы в узкую горловину стеклянной бутылки, закупоренную пробкой, вдруг начали заливать расплавленный свинец — тяжело, неумолимо, с противным шипением, которое отдавалось в ушах, хотя никакого реального звука не существовало. Демон никогда прежде не нуждался в дыхании. Это было одно из тех нелепых человеческих ограничений, которые он всегда презирал, наблюдая за смертными из своей бездны. Вдох и выдох, вдох и выдох — этот монотонный, утомительный ритуал, который поддерживал в них жизнь, казался ему насмешкой над самой идеей существования. Но сейчас он не мог не дышать. Это тело, в которое он вселился, это хрупкое, несовершенное вместилище из костей, мышц и нервных окончаний, требовало воздуха. И каждый вдох отдавался в груди тупой, ноющей болью, будто в его легкие вместо кислорода закачивали раскаленные угли.
Первое, что он осознал в этом новом состоянии, была не боль. Боль была его стихией, его единственным языком на протяжении тысячелетий, его постоянным спутником, который он научился не замечать, как человек не замечает биения собственного сердца. Боль была привычна, боль была естественна, боль была домом. Но здесь, в этом теле, он столкнулся с чем-то иным — с ощущением, которое не мог идентифицировать ни одним из известных ему терминов. Это была пульсация. Живая, настойчивая, почти агрессивная пульсация, которая начиналась где-то в глубине грудной клетки и разбегалась по всему телу горячими волнами, заставляя кончики пальцев гореть, а виски стучать в унисон с этим внутренним барабаном. Сердце. Так вот каково это — иметь сердце, которое бьется не по твоей воле, а само по себе, как пойманная птица в клетке ребер.
Он лежал неподвижно, боясь даже пошевелиться, потому что каждое движение порождало новые волны этого странного, чужеродного ощущения. Вокруг него была темнота, но не та благословенная тьма бездны, в которой он обитал веками, где не было ни форм, ни цветов, ни отражений. Это была человеческая темнота — наполненная тенями, которые дрожали и переливались в слабом свете одинокой свечи, стоящей на резном столике у кровати. Свеча горела неровно, ее пламя колебалось от малейшего сквозняка, и эти колебания отбрасывали на тяжелые бархатные шторы, скрывающие окна, причудливые тени, которые двигались сами по себе, создавая иллюзию жизни там, где ее не было.
Демон попытался сосредоточиться, чтобы понять, где он находится, и в этот момент на него обрушился шквал информации, который чуть не разорвал его новое сознание на части. Запахи. Слишком много запахов. Аромат дорогих благовоний — сандал, ладан, что-то сладкое и приторное, что использовали для маскировки запаха старости и болезни, въевшегося в эти стены за многие десятилетия. Запах старого дерева, пропитанного воском и полировкой, который исходил от массивной кровати с балдахином, от резных ножек, от шкафа в углу. Запах пыли, которая скапливалась в складках штор, в углах, под кроватью, куда никогда не добиралась метла. Запах собственного тела — пота, вина, чего-то кислого и едкого, что говорило о многодневном запоре. И еще один запах, едва уловимый, но самый важный — запах страха. Остаточный, въевшийся в стены, в мебель, в саму атмосферу этой комнаты страх, который оставили здесь поколения людей, живших, страдавших и умиравших в этих стенах.
