Анна Сергеевна Волкова не верила ни в Бога, ни в чёрта, ни в карму, ни в астрологию, ни в ретроградный Меркурий, ни в прочую, как она выражалась с неизменной кривой усмешкой, «эзотерическую лапшу, которой кормят инфантильных идиотов». Её личная теология, выкованная годами одиночной борьбы за место под солнцем, зиждилась на трёх незыблемых китах. Первым был дебетово-кредитовая ведомость — священный текст, где каждая цифра стояла на своём месте, подчиняясь строгой иерархии двойной записи, и где чудо определялось как схождение баланса с точностью до копейки после трёхчасового аудита. Вторым китом были ежеквартальные KPI — безжалостные, как инквизиция, метрики, которые отсекали всё лишнее, всё неэффективное, всё сентиментальное, оставляя лишь голую, сверкающую сталь результата. Третьим же китом, на котором держался весь этот каркас, была её непоколебимая, граничащая с высокомерием уверенность в том, что любой хаос — будь то хаос рыночных колебаний, хаос человеческих отношений или хаос протекающей сантехники — можно упорядочить, структурировать и подчинить, если приложить достаточно холодной воли, острого интеллекта и бешеной работоспособности. Она была из той редкой, вымирающей в эпоху гедонизма породы женщин, которые встают в шесть утра, даже если легли в три, потому что дисциплина для них — это не просто полезная привычка, которую можно завести в трекере, а каркас личности, костяк, на который нанизано всё остальное. Вынь его — и человек рассыплется, как марионетка, у которой разом перерезали все нити.
В свои тридцать два года она занимала пост финансового директора в крупной, безжалостной к слабым логистической компании, где обороты исчислялись миллиардами, а нервные срывы сотрудников — десятками в месяц. Её кабинет на пятнадцатом этаже, отделанный холодным стеклом и серым деревом, был её цитаделью, а кожаное кресло с ортопедической спинкой — троном, с которого она вершила судьбы бюджетов и нерадивых подчинённых. Каждый её день был расписан с точностью швейцарского хронометра, каждое совещание, каждый звонок, каждый обеденный перерыв были занесены в календарь и неукоснительно соблюдались. Она знала, что хаос мира — дикий, необузданный, алогичный — постоянно подступает к стенам её упорядоченной вселенной, пробует их на прочность, ищет трещины. Но она также знала, что её стены высоки и крепки. Её рациональность была тем цементом, что скреплял эти стены, не давая им рухнуть. Если сквозняк внезапно и со зловещим стуком захлопывал дверь — это был всего лишь сквозняк, перепад давления в вентиляции. Если со стола, на абсолютно ровной поверхности, вдруг падала ручка — виновата была вибрация от проезжающего за окном трамвая, не более того. Если в глухой ночи ей слышался странный, необъяснимый шорох в коридоре — оседала старая, рассохшаяся проводка. Всему было объяснение, и объяснение это всегда, неизменно, было материальным, логичным и проверяемым. Мистике в её мире не было места, равно как и случайностям. Случайность — это просто закономерность, которую ещё не успели просчитать.
