Будильник прозвенел в седьмой раз, и Марк наконец разлепил веки — тяжёлые, будто налитые свинцом, они не хотели подчиняться, словно сама плоть противилась наступлению нового дня. Цифры на экране телефона складывались в привычную, почти издевательскую гримасу: 9:47. Он мог бы позволить себе спать до полудня, мог бы вообще не заводить будильник — фриланс располагал к этому со всей своей обманчивой свободой, — но это «мог бы» давно и незаметно мутировало в «вынужден». Заказы таяли стремительнее, чем мартовский снег на прогретом весенним солнцем асфальте, а вместе с ними испарялась и сама необходимость куда-то спешить, кому-то звонить, что-то решать. Жизнь сузилась до размеров квартиры, и в этой квартире не осталось ни одного угла, который не был бы пропитан его собственной апатией.
Он лежал неподвижно, раскинув руки, и смотрел в потолок. Этот потолок он изучил до последней трещины, до малейшего изъяна штукатурки, до каждой тени, которую отбрасывала люстра в утренние часы. Вон та трещина, самая длинная, извилистая, похожая на русло пересохшей реки на старых картах, появилась прошлой осенью. Марк помнил это с дурацкой, болезненной отчётливостью, словно трещина была не дефектом строителей, а официальным документом, скреплённым печатью и зафиксировавшим точную дату крушения. В тот вечер, когда ушла Лера, он вернулся в спальню после того, как захлопнулась входная дверь, лёг на кровать и увидел эту трещину впервые. Раньше её не было. Или была, но он не замечал — как не замечал многого другого.
Лера собирала вещи молча. Ни криков, ни скандалов, ни битья посуды — только деловитое шуршание пакетов и методичное позвякивание вешалок в шкафу. Она укладывала свою жизнь в три больших полиэтиленовых мешка, и со стороны это напоминало переезд, а не разрыв. Марк стоял в дверном проёме и смотрел, не делая попыток остановить её. Не потому, что не хотел, — он и сам не понимал, хочет или нет. Скорее, в нём не осталось сил на сопротивление. Вся энергия уходила на то, чтобы просто дышать, просто держать глаза открытыми, просто существовать от утра до вечера. А она, видимо, устала ждать, когда он снова станет прежним.
— Ты даже не замечаешь, что я здесь, — сказала она, завязывая последний узел. Голос звучал ровно, без надрыва, и от этого было только больнее. — Ты вообще ничего не замечаешь. Ни меня, ни себя, ни эту чёртову жизнь, которая проходит мимо. Я так больше не могу.
Ключи легли на тумбочку в прихожей с глухим стуком. Дверь закрылась почти бесшумно — Лера всегда была деликатной, даже уходя. Марк подошёл к окну и увидел, как она ловит такси, придерживая воротник пальто свободной рукой. Шёл дождь, мелкий и противный, октябрьский дождь, который пронизывает до костей. Машина подъехала через минуту, Лера села и даже не обернулась. Он стоял и смотрел, пока красные габаритные огни не растворились в пелене дождя, и чувствовал странный коктейль из облегчения и ужаса. Облегчение — потому что больше не нужно притворяться живым, не нужно выдавливать из себя эмоции, которых нет, не нужно играть роль нормального парня. Ужас — потому что теперь он оставался с самим собой один на один, а это была самая страшная компания из всех возможных.
