Холоднее всего в реанимации детского хосписа был не воздух, пропахший озоном и хлоркой. Холоднее всего были цифры на мониторе.
Пульс: 42. Сатурация: 78%. Прогноз активности коры: 0,04%.
Ярослав сидел у стеклянного бокса, сжимая в кармане потрёпанную бумажную фигурку журавлика — Анечка складывала их сотнями, ещё когда могла шевелить пальцами. Костяшки были стёрты до мяса о клавиатуру нейротерминала: три дня без сна оставляют такие следы. Двадцать восемь лет, один из лучших прикладных биоматематиков страны — человек, строивший модели регенерации тканей для чужих детей. Собственные формулы разбились о диагноз сестры.
Синдром распада миелина. Неизлечимо. Система здравоохранения списала Анечку раньше, чем он успел это осознать: койку в терминальном отделении, отключенные препараты поддержки — «нерациональное расходование квоты».
«Это нерационально, Ярослав Львович, — сказал главврач три дня назад, разглядывая что-то на своём столе, только не его лицо. — Шанс ремиссии — ноль целых три сотых процента. Мы не сжигаем бюджет клиники ради статистической погрешности».
Мир жил по законам выхолощенной логики выгоды. Ярослав ненавидел эту логику — не абстрактно, а предметно: чиновников, регенеративные капсулы для чужих любовниц, пока за соседней стеной умирали дети. Но сильнее всего он ненавидел собственное бессилие.
— Яр… — тонкий хриплый шёпот пробился сквозь писк приборов.
Ярослав вздрогнул, поднял воспалённые глаза. Анечка приоткрыла веки. Кожа стала почти прозрачной, вены под ней синели. Правая рука уже не двигалась — нервные волокна отмерли на прошлой неделе.
— Я здесь, солнышко. Я с тобой.
— Мне снились бабочки, — губы едва шевелились. — Железные. Но летают. Я тоже смогу летать, когда усну?
— Ты не уснёшь. — Голос дрогнул. Он до крови прикусил губу, чтобы не разрыдаться при ней. — Слышишь? Я почти закончил. Алгоритм готов. Я заставлю твои клетки восстановиться.
Он лгал. Алгоритм был готов на девяносто восемь процентов. Чтобы замкнуть формулу биосинтеза, не хватало вычислительной мощности — нужен был суперкомпьютер Института Генетики, куда его больше не пускали за «самоуправство». Оставался только украденный из лаборатории прототип «Атлант-9» — экспериментальный шлем прямой квантовой связи с сервером.
