Утро в Каменной Гавани начиналось с тишины.
Не той гнетущей, оглушающей тишины, что была в родовом замке Болеслава, где каждый звук казался предательством. И не лесной, переполненной шепотами листьев, стонами корней и шорохами невидимых жизней. Эта тишина была иной – выстраданной, договорной, хрупкой, как первый ледок на роднике.
Яромир проснулся раньше всех. Как всегда. Его дар, этот вечный недремлющий сторож, будил его не криком, а тонким изменением ткани мира – словно кто-то на другом конце спящего лагеря вздохнул чуть тревожнее, и эхо этого вздоха докатилось до него по невидимым струнам.
Он вышел из-под низкого навеса, вдохнул воздух, пахнущий влажным камнем и хвоей. На востоке, за зубьями Спящей Горы, алела узкая полоса зари. Еще мгновение – и первый луч упадет на три предмета, лежащие на плоском камне у родника: его гладкий камень, деревянную чашу Рёрика, связку засушенных трав Лики. Их алтарь. Их немой договор.
– Ночь была неспокойной, – проговорил он в пространство, не ожидая ответа.
Гора молчала. Она всегда молчала – не сном, а той оцепеневшей болью, что стала фундаментом их Гавани. Иногда Яромиру казалось, что он чувствует её дыхание – медленное, тяжёлое, раз в несколько часов. Как дыхание умирающего, который уже не надеется, но ещё не отпустил.
С запахами пришли и первые «шёпоты». Не голоса, нет. Скорее… окраски. Отголоски состояний. От Рёрика, спавшего под открытым небом на своём валуне, шла волна напряжённого покоя – парадоксальное сочетание, как у пружины, сжатой и зафиксированной. Воин отдыхал, но его отдых был боевой позицией.
От поворота скалы, за которым скрывалось убежище Лики, тянулась тонкая, звонкая нить настороженности. Она не спала. Чувствовала его пробуждение. И ждала – не опасности, а… нарушения тишины. Её дар, этот невыключаемый приёмник мира, был настроен на малейшую дисгармонию.
Яромир сознательно сделал свой внутренний «экран» тусклее, мягче. Не закрылся полностью – это было бы грубо, как захлопнуть дверь перед лицом. Просто приглушил. Давний урок, выученный кровью и мигренью: чтобы слышать других, нельзя позволять им кричать в тебе.
Он подошёл к роднику, зачерпнул ладонями ледяной воды. Металлический привкус – «слёзы Горы» – бодрил, но оставлял послевкусие легкой грусти. Как будто пил не воду, а чужую печаль, согласившись разделить её.
– Утро, – раздался за его спиной хриплый голос.
Рёрик стоял в двух шагах, уже на ногах, топор за спиной. Как он умудрялся подходить так тихо, будучи размером с медведя, оставалось загадкой.
