Глава 1. В которой Кирк пропалывает морковь ценой выживания самой моркови
Вечер, наступивший после судебного спектакля в тронном зале, Кирк провёл не в разборах полётов и не в советах с братьями. Он провёл его в обществе двух бутылок крепкого красного вина «Гленморского грога». Он пил не для веселья, не для вкуса – он пил с методичной, мрачной решимостью столяра, забивающего гвоздь. Нужно было забить, похоронить, стереть. Стереть картину: как Бэт повернулась и вышла из зала, не оглянувшись, унося с собой весь воздух. Вино сработало как тяжёлый молот – он рухнул в глубокий, беспросветный сон без сновидений, где не было ни королей, ни заговоров, ни этой дурацкой, сводящей с ума щемящей боли под рёбрами.
Бэт, в свою очередь, добралась до своего лесного дома на королевском скакуне, чувствуя себя так, будто её вывернули наизнанку, вытрясли все содержимое, а назад запихнули что-то новое, незнакомое и пугающе хрупкое. События последних дней – погони, страх, кровь, ледяные коридоры дворца, жаркие перепалки – высосали из неё силы до последней капли, оставив лишь странную, звенящую пустоту и гул в ушах. Она привела себя в порядок с автоматической, почти военной чёткостью: растопила печь, вымылась ледяной водой из колодца, надела последнюю чистую рубаху. Ритуал простых действий успокаивал. И только тогда позволила себе рухнуть на жесткую кровать и погрузиться в тяжёлое забытье, где не было ни магических колец, ни насмешливых принцев, ни этого нового, незнакомого чувства, которое разрывало грудь на части.
Утро Кирка началось в полном соответствии с законами мироздания: мир раскалывался на части где-то у него в черепе, язык прилип к нёбу, а в желудке поселилась стылая тяжесть. Но физическое похмелье было мелочью по сравнению с другим, душевным. Ясное, как удар ножа, осознание: он всё испортил. Мысли о том, как достучаться до Бэт, метались в воспалённом мозгу, натыкаясь на глухую стену. Логика, та самая, которой его так пытался научить Корнелиан, шептала: дать ей время. Отступить. Но терпение было ткань, из которой Кирк никогда не был сшит. То, что пульсировало у него в груди – та самая новая, дурацкая и всепоглощающая боль, – требовало действия. Немедленного. А поскольку ни одной здравой идеи в опустошённой голове не находилось, рука потянулась к знакомому лекарству. Он снова налил вина. Не для забвения, а для храбрости.
А Бэт тем временем проснулась. Тело отдохнуло, но разум был затянут тягучим, непроглядным туманом. Она встала и, как автомат, занялась привычным делом – начала варить похлёбку. Руки сами знали, что делать: достать картошку, лук, морковь, нож. Но сегодня эти действия были лишены их привычной, успокаивающей сути. Чёткие цели, что вели её всю жизнь – выжить, защитить дом, заработать на еду – размылись, потеряли остроту. Их место заняло нахлынувшее, пугающее своей необъятной глубиной осознание её чувств к Кирку.
