Пролог. Стеклянное сердце в кофейной гуще.
В мире, где люди разучились чувствовать вкус еды, потому что слишком заняты подсчётом калорий и разглядыванием чужих тарелок в социальных сетях, в городе, где дождь пахнет не озоном, а выхлопными газами и дешёвыми сигаретами, жила девушка по имени Аня. По паспорту она была Ковалёва, но постоянные посетители кофейни «Brew &Bean» на углу Садовой и Пыльной знали её иначе: как ту самую полную девушку-бариста, которая рисует на пенке лебедей.
Лебеди у Ани выходили удивительные. Тонкой струйкой вспененного молока она могла вывести изгиб шеи, клюв и даже крошечное крыло, будто покачивающееся на поверхности латте. Но гости, глядя на это маленькое совершенство, чаще задерживали взгляд не на чашке, а на том, как натягивается на её спине форменная рубашка-поло. Аня чувствовала эти взгляды кожей. Они были липкими, как разлитый сироп, и горькими, как пережжённое зерно.
При росте сто шестьдесят пять сантиметров она словно занимала в мире больше места, чем ей было позволено. Она не была ни рыхлой, ни болезненной. В ней чувствовалась крепость: сильные руки, тяжёлые бёдра, мягкий живот, тонкие запястья, аккуратные уши и огромные карие глаза цвета крепкого эспрессо. Но в мире, где правят бал смузи из сельдерея, обезжиренные батончики и бесконечная оценка чужих тел, даже самая живая телесность быстро превращается в повод для суда. Этот суд Аня и носила на себе каждый день.
День начался с запаха жжёного сахара и беды. С самого утра у неё под ложечкой жила смутная тревога. Она списала её на голод: на завтрак была только половинка безвкусного яблока, хотя ей до дрожи хотелось пышного круассана с шоколадом из пекарни напротив. Она смотрела на него через стекло витрины, пока готовила кофемашину к открытию. Тесто слоилось, шоколад блестел. Аня почти чувствовала, как хрустнула бы корочка и как горячая начинка обожгла бы нёбо. Но нет. Вадим сказал, что ей нужно «слегка подсушиться к лету».
Вадим.
Её парень. Вернее, как выяснилось ближе к полудню, уже бывший.
Он был фитнес-тренером с вечно влажными после душа волосами и улыбкой, от которой у Ани сводило скулы. Она убеждала себя, что это любовь. Вадим мог часами рассуждать о гликемическом индексе гречки, вреде молочной пенки и дисциплине как высшей форме заботы. Для Ани, которая жила ради этой самой пенки, он был как инопланетянин. Одинокий, странный и почему-то выбравший именно её.
Когда стрелка часов приблизилась к полудню, в зале звякнул колокольчик. Вошёл Вадим. Не в спортивном костюме, а в светлой рубашке. Уже это было дурным знаком. Аня всё равно улыбнулась и потянулась за большой кружкой, чтобы приготовить ему мокко с обезжиренным молоком и без сахара – его ритуальный напиток, похожий по вкусу на разбавленную водой грязь.
