Реальность раскололась с омерзительным звуком рвущегося плотного шелка. Еще секунду назад вокруг них вибрировала геометрия перехода – холодная, выверенная до миллиметра архитектура пространственного туннеля, проложенного Реном сквозь защитные контуры Ордена. А затем всё рухнуло.
Свет погас, сменившись слепящей, выжигающей сетчатку белизной, и гравитация, о которой они на несколько мгновений забыли, обрушилась на них с яростью брошенного камня.
Селена ударилась о землю так жестко, что из легких разом выбило весь кислород. Мир перед глазами завертелся дикой каруселью из раскаленного золота и бесконечной лазури, прежде чем окончательно зафиксироваться. В ушах стоял пронзительный звон – эхо разрушенной магической партитуры, звук того, как ломается сама структура пространства.
Она судорожно вдохнула. Воздух оказался густым, обжигающим, полным мельчайшей, царапающей горло пыли. Это был не прохладный парижский бриз и не сырость подземелий. Это было дыхание раскаленной печи.
– Адриан – Ее голос прозвучал как шелест сухой листвы.
Селена заставила себя перевернуться на бок. Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Ее внутренний взор, привыкший видеть мир сквозь призму карминовых нитей – линий напряжения, трещин и структурных изъянов, – сейчас сбоил. Пространство вокруг казалось слишком плотным, слишком тяжелым, словно сам воздух был спрессован из веков абсолютной, беспощадной тишины.
В нескольких метрах от нее, наполовину засыпанный желто-оранжевым песком, лежал Адриан.
Сердце Селены пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, болезненной скоростью. Она поползла к нему, утопая ладонями в обжигающем крошеве бархана. Еще несколько месяцев назад она бы не испытала этого парализующего, животного страха. Еще недавно Адриан был клинком Ордена Пустоты – бессмертным, идеальным механизмом, способным пережить падение с высоты, пулевое ранение или удар клинком. Но Париж изменил всё. Париж сделал его свободным. И Париж сделал его человеком.
– Адриан, посмотри на меня, – выдохнула она, падая на колени рядом с ним.
Он лежал на спине, раскинув руки. Его черное пальто, покрытое слоем седой пыли, казалось здесь, под безжалостным солнцем, нелепым пережитком другой эпохи. Глаза были закрыты, а на бледной коже у левого виска ярко выделялась ссадина. Из нее медленно, капля за каплей, текла кровь. Настоящая, красная человеческая кровь.
Для Селены – реставратора, привыкшего по крупицам собирать разрушенные шедевры, – эта кровь была ярче любого пигмента. Она протянула дрожащую руку и коснулась его щеки. Кожа была горячей и покрытой испариной.
