Первые три дня мы шли рекой, и все три дня я помнил, что с реки ещё можно уйти.
Берега стояли близко. По левому тянулись выкошенные луга и деревни, по правому стоял лес, тёмный и мокрый, и судно шло вниз по течению медленно, под одним парусом, а когда ветер падал, его толкали шестами. Захоти я сойти, я сошёл бы вброд, и никто бы меня не держал. Я не собирался сходить. Но я держал эту возможность в уме, как держат в уме запасной выход в незнакомом доме, и, покуда она была, спал почти спокойно.
На третий день к вечеру река разошлась так, что берегов не стало видно, вода сделалась бурой, потом солоноватой, и мы встали на ночь у пристани в устье. Там был город, длинный и низкий, весь из складов, причалов и бочек, и корабельщик ушёл на берег до утра, а нам, кто плыл дальше, сходить не велел.
— Кто сойдёт, того ждать не станем, — сказал он. — Ищи потом свои две золотые.
Утром мы вышли в море.
И с того утра выхода у меня не было.
Судно было широкое и пузатое, о двух мачтах, шагов сорока в длину и двенадцати в ширину, с высокой кормой, где жил корабельщик, и низким носом, где спала команда. Посередине, под палубой, был трюм, набитый кожами и воском. Я обошёл его в первый же день, как обхожу всякое место, где мне жить, и обходил недолго: всё, что было у меня теперь вместо города, умещалось в сорок шагов. Ни один человек на этом судне не мог отойти от прочих дальше, и так было на шесть недель вперёд.
Нас было тридцать с лишним душ.
Два десятка — команда: корабельщик, кормчий, плотник, кашевар и матросы. Прочие были попутчики вроде меня. Трое северных торговцев, плывших при своём товаре. Двое приказчиков какого-то купеческого дома, оба молодые, оба при бумагах. Двое братьев, плывших наниматься на южные суда. Человек с кашлем, ехавший, по его словам, умирать в тепле. И я.
Спали мы, попутчики, внизу, в передней части трюма, где между тюками кож оставили проход шагов в двадцать длиной и в два шириной. Там было темно, душно и тесно, кожи воняли так, что в первую ночь я не уснул вовсе, а сверху, через щели в палубе, капало, когда матросы скатывали её водой. Ложились вплотную, как в обозе, и через ноги переступали всю ночь.
Кольцо моё было погашено с первого вечера на реке.
Я решил это ещё на берегу и решения не менял. Включить его среди тридцати человек, которые спят вповалку в одной тёмной щели, значило убить к утру первого, кто повернётся во сне не в ту сторону. А мёртвый в трюме у моих ног был бы для меня хуже ножа. Так что я спал как все: на левом боку, левую руку под себя, правую поверх, — старая обозная заслонка, которая не защищает ни от чего, кроме собственного страха.
