Воздух на нижнем уровне стоил дешевле воды, но пах хуже. Я знал это по утрам точнее любого прибора. Просыпался, делал первый вдох и по привкусу понимал, какой сегодня день. Металл, чужое дыхание, что-то кислое от старых рециркуляторов. Сегодня привкус был совсем дрянной. Значит, фильтры на этаже опять не меняли. Значит, гостиница экономила. Значит, и мне пора экономить сильнее, чем вчера.
Я полежал ещё с минуту, слушая, как першит в горле от этого воздуха, и считая, во что мне обойдётся день. Норма воды на сутки умещалась в две ладони. Воздух поштучно не считали, но за него вычитали из платы, и оттого всякий вдох здесь был не даром, а покупкой. Тело в пятьдесят лет просыпалось не сразу. Спина держала ночь плохо, колени с утра ныли на перемену давления, а правое плечо, которое я когда-то надорвал на погрузке, напоминало о себе первым, раньше головы. Я знал это тело, как знают старый инструмент. Оно ещё работало, но каждый его сустав теперь стоил дороже, чем приносил, и я понимал это так же трезво, как понимал цену всему остальному.
Комната была два шага на три. Койка, откидной столик, узкий шкаф, в котором помещался один комплект приличной одежды, и всё. Окна не полагалось. Окна на этой планете вообще были роскошью верхних уровней, потому что смотреть в них было не на что. Снаружи лежала мёртвая порода без атмосферы, чёрное небо и режущее солнце, от которого приходилось прятаться под тысячи тонн камня и бетона. Люди здесь жили, как черви в яблоке. Чем ты нужнее, тем ближе к кожуре, к настоящему свету и настоящему простору. Я жил у самого огрызка.
Планета называлась Кобальт, но так её звали только в реестрах. Внизу её звали Даунсайдом. Когда-то здесь что-то добывали, потом выработали, а когда порода кончилась, планету не бросили. Её приспособили под то, что всегда нужно и всегда есть в избытке. Под людей, которые больше ничего не стоят, и под мусор, который эти люди производят и разбирают. Даунсайд был свалкой в широком смысле слова. Сюда свозили и то, и другое.
Я умылся четвертью нормы воды, надел приличную одежду и посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Пятьдесят лет. Лицо ещё держалось, но глаза уже выдавали. Не усталость даже, а то, что идёт после усталости, когда человек перестаёт ждать. Я заставил себя выпрямить спину. Сегодня был последний день, когда мой возраст ещё что-то значил. Завтра мне исполнялось пятьдесят один, а после пятидесяти на контракт не брали никого. Таков был порог. Ниже порога ты ещё актив. Выше — расход.
Я вышел в коридор, где под потолком гудела вентиляция и мигала половина ламп, и пошёл наниматься на работу в последний раз в жизни.
