Первый снег пришёл в Сызрань двенадцатого ноября, ночью, без предупреждения — синоптики обещали дождь, — и к утру лёг на город ровно, тихо, по щиколотку, так что Михеич, выйдя на крыльцо в половине шестого со своим велосипедом, остановился и долго стоял, держа руль, и не мог решить, ехать ему за кефиром или нет.
Решил — не ехать.
Впервые за шестьдесят лет.
Он прислонил велосипед к стене сарая, вернулся в дом, поставил чайник и сел у окна. Смотрел на двор. На белые крыши Нижне-Кирпичной. На белую яблоню, которую сажала Клава в семьдесят шестом, когда они только въехали в этот дом. На белую скамейку у забора, где Клава любила сидеть летом, лузгая семечки и переругиваясь через забор с соседкой.
Клава умерла в двадцать первом. Двенадцать лет назад. Детей у них не было. Не получилось. Сначала ждали, потом лечились, потом перестали говорить об этом вслух, а потом стало поздно, и Клава сказала однажды за ужином: «Ну что, Володя, будем друг другу детьми», — и больше они к этому не возвращались.
Михеич допил чай. Посмотрел на часы. Без четверти семь.
В соседнем дворе хлопнула дверь. Выбежали дети — Таня и Ваня Сорокины, восьми и шести лет, внуки соседки, которых на неделю привезли из Самары, пока родители в командировке. Выбежали в одних куртках, без шапок, и сразу — в снег. Лицом. Руками. Ногами.
Михеич смотрел на них через забор.
Потом встал. Надел телогрейку. Вышел.
— Эй, — сказал он через забор. — Мелкие. Хотите — бабу слепим?
Таня и Ваня посмотрели на него с подозрением. Им было известно, что дед из соседнего двора ворчливый, ездит на велосипеде и ругается на собак.
— Снежную? — уточнила Таня.
— Ну не тряпичную же.
Лепили до обеда.
Снег был хороший — первый, мокрый, липкий, сам скатывался в шары. Ваня катал нижний ком, пыхтя и падая. Таня — средний. Михеич — голову. Потом выяснилось, что бабу дети не хотят. Хотят девочку.
— Бабы — некрасивые, — объяснила Таня. — С ведром на голове. Как бомж. А девочка — с косичками.
— Из снега косички не слепишь, — сказал Михеич.
— Слепишь, — сказал Ваня. Очень уверенно. — Ты взрослый. Ты всё можешь.
Михеич посмотрел на него. Шесть лет. Красный нос. Мокрые варежки. Смотрит снизу вверх — так, как никто на Михеича не смотрел, наверное, лет тридцать.
— Ладно, — сказал Михеич. — Девочку.
Получилась — небольшая. Метр с небольшим. Не баба — фигурка. Михеич сам удивлялся, как у него вышло: узкие плечи, тонкая шея, руки, сложенные на груди, — Ваня настоял, чтобы руки были, «как у живой». Голову Михеич лепил дольше всего. Скулы, подбородок. Нос — не морковкой, а маленький, курносый, из того же снега. Глаза — две впадинки, в которые Таня вдавила по угольку из Михеичевой печки. Рот — щёлочка. Косички — из снежных жгутов, которые Михеич скатывал в ладонях, как когда-то в детстве катал пластилиновых червяков.
